Наказание рабынь плетьми

Наказание рабынь плетьми

ГЛАВА III. Телесные наказания женщин на Востоке

Хотя торговля рабами строго преследуется в Азии и в Африке, торговцы, поставщики для турецких гаремов, находят средства добывать человеческое мясо к услугам азиатских пашей.

В прежние времена владетельные особы содержали особых комиссаров, объезжавших Грузию и Кавказ вообще с целью похищения девушек, славившихся своей красотой,— для снабжения ими гаремов вышеупомянутых особ. Так как подобный варварский способ в наше время не практикуется, торговцы рабынями прибегают к другим средствам; они по прежнему охотятся за человеческой дичью, но вместо силы теперь пускают в ход обольщение, прельщая молодую девушку более или менее значительной суммой денег и стараясь уговорить ее бросить своих бедных родителей, чтобы жить в роскоши и безделье. Нередко также и родители продают своих дочерей этим торговцам человеческим телом.

Но так как громадное большинство таких девушек без всякого образования и очень невоспитанные, покупатели отправляют в особые учреждения, нечто в роде пансионов, где опытные женщины обучают их манерам и уменью держать себя в предстоящем им новом положении; благодаря этому ценность их значительно возрастает против того, если бы их продать немедленно после покупки.

Подобные воспитательные пансионы существуют, главным образом, в Малой Азии и Аравии, они представляют как бы склады женщин, черных и белых, всевозможных рас,— в распоряжении богатых мусульман.

Подобные учреждения могут быть посещаемы довольно свободно даже европейцами; за несколько золотых монет допускают осматривать эти оригинальные пансионы, обыкновенно устроенные с большой роскошью, так как нередко их посещают очень богатые особы — с целью лично выбрать женщину.

В таких учреждениях женщины считаются рабынями, а потому обращаются с ними очень строго. Разве не необходимо, чтобы будущий господин нашел полное и беспрекословное послушaние в той, которую он покупает для своего наслаждения? Вот почему, если которая-либо из них в чем-нибудь провинится, то она немедленно передается в руки евнухов, которые наказывают ее телесно.

В таком доме каждая рабыня спит на досках, покрытых только ковром, говорит корреспондент газеты „Стандарт», который провел четыре дня за большие деньги в таком учреждении и имел возможность наблюдать все порядки, на колени ей на ночь одеваются особые колодки, чтобы она привыкла спать неподвижно и не могла впоследствии будить своего будущего господина. Утром эти колодки снимаются.

После этого их всех одновременно гонят в особую комнату, где в полу понаделаны дыры, предназначенные для удовлетворения естественной потребности, которая удовлетворяется ими всеми одновременно.

После того, как они удовлетворили свою естественную потребность, их ведут в умывальную комнату, где их тщательно массажируют, а затем сажают в довольно горячую ванную;

по выходе из которой они поступают в распоряжение педикюрш и маникюрш, которые служат им в то же самое время и горничными, причесывающими и одевающими их.

Если которая из рабынь заслужила своим поведением награды, то ей позволяют спать без колодок или даже с подругой, с которой она может забавляться разными чувственными наслаждениями, которые, для развития в ней сладострастия, сильно поощряются.

Наказания бывают исключительно телесные и очень жестокие; тут можно встретить самую варварскую утонченность с чисто дьявольской жестокостью.

Для наказаний имеется особая комната. В ней находятся всегда наготове всевозможные орудия наказания: ременные плети, веревочные плети, длинные прутья, лежащие в воде, для сохранения гибкости, волосяные щетки, стальные цепочки, снабженные более или менее тяжелыми гирями и т.д.; посреди комнаты стоит скамья, на которой наказывают, довольно широкая и снабженная кольцами, крючками, веревками, ремнями; один вид подобной скамьи наводить ужас.

Обыкновенно за небольшой проступок дается не более двадцати ударов по обнаженному телу розгами или плетью,— главное при наказании, чтобы ни по одному месту тела не пришлось два удара и кожа не была бы повреждена. За более важные проступки подвергают всевозможным истязаниям, продолжая заботиться о целости кожи. Подвергают и значительно большему числу ударов розгами или плетью, но тогда, опять же с целью сохранения кожи, секут через мокрые простыни, которые во время наказания меняют несколько раз.

После двадцатого удара или вообще после окончания наказания розгами или плетью наказанную относят в соседнюю ванную комнату, где ее немедленно погружают в холодную ванну.

При корреспонденте, находившемся в соседней ванной комнате и наблюдавшем через отверстие, наказывали трех провинившихся женщин.

Наказание происходило в присутствии владельца дома и производилось тремя евнухами. Наказанных приводили по очереди. Все они послушно ложились на скамью и вообще давали все делать с собой перед наказанием, но во время наказания неистово кричали. Вот описание экзекуции:

„Первой привели наказывать девушку совсем ребенка еще. Она была в одной рубашке. Около скамьи стоял с розгами в руках один евнух и часто ими зловеще свистел в воздухе. Девушка, видимо, что-то хотела объяснить, но ей не дали и два евнуха быстро уложили ее на скамейку и привязали. Было удивительно грустно смотреть на обнаженную девушку, лежавшую привязанной на скамье.

Как только евнухи привязали ее, то отошли в сторону. К ней близко подошел владелец и стал что-то скоро говорить.

Евнух с розгами отошел на шаг от скамьи и смотрел, как собака, в глаза владельцу. Затем, вероятно, тот велел начать ее сечь, потому что евнух свистнул розгами в воздухе и ударил по телу. Свист резкий, отвратительный. Раздался нечеловеческий крик и на теле легла красная полоса.

Через каждые пять ударов евнух переходил на другую сторону скамьи, меняя при этом каждый раз розги. Считал удары другой евнух. Мгновение между ударами казалось мне целым часом. Когда ей дали двадцать ударов, то евнухи быстро отвязали девушку, она встала и стала что-то говорить владельцу. Все время, пока ее пороли, она неистово орала односложными звуками, произнося какие-то слова между ударами. Когда она встала и стала говорить, то лицо у нее было бледное-бледное, видимо она силилась улыбнуться, но у нее выходила какая-то жалкая гримаса. По знаку рукой владельца, ее увели и через несколько секунд привели другую.

Эта была высокая, уже вполне сформировавшаяся девушка черкешенка. На ней лица не было. Девушку заметно колотила дрожь, она как-то беспомощно оглядывалась, словно затравленный заяц. Владелец несколько раз повторил громко одно слово,— переводчик перевел корреспонденту, что он говорить ей „ложись».

В это время один евнух, уходивший, вернулся с двумя простынями, намоченными в воде. По объяснение переводчика, значило, что ее будут очень строго наказывать.

Но она не ложилась, тогда два евнуха взяли ее, подняли на руки, положили на скамейку и привязали. Владелец опять сказал что-то, оказавшееся приказанием дать ей двести ударов. Даже переводчик сказал: „больно много,— большая вина у нее!»

Снова свист, дикие крики, причитания в промежутки между ударами, теперь полос не было видно, а только судорожные вздрагивания тела.

Эта наказанная сама уже не могла встать со скамьи,— ей помогли евнухи, которые и увели ее, поддерживая.

Наконец, привели третью, приблизительно такую же девушку, как вторая. Эту не раз ложили на скамейке. Она была подвергнута истязанию грудей, после этого наказана на скамейке плетью и, как и две ранее наказанных, посажена в холодную ванну. Последняя, во время истязания, впала в обморочное состояние.

Мы уже сказали, что при всех истязаниях стараются причинить как можно больше мучений, не повреждая кожи.

По словам того же корреспондента, очень часто наказывают провинившуюся девушку еще так, раздевают ее до нага, ставят спиной к колонне в комнате или стене, связав кисти рук, поднимают ихъ вверх и привязывают за руки к стене так, чтобы один локоть закрывал лицо, ноги наказываемой привязывали к кольцам в полу и в таком положении владелец или евнух наказывают ее розгами по передней части тела. Так как эта часть тела особенно чувствительна, а наказание производится обыкновенно довольно жестоко, то редко когда несчастная выносит назначенное число розог, не потеряв от боли сознания; но ее тогда приводят в чувство и затем опять продолжают драть, пока не дадут сполна назначенное число ударов. Правда, подобному наказание подвергают за более важные проступки, как например — за побег, на которых не действуют другие наказания, за покушение к побегу, потерю невинности, при чем за последний проступок всегда наказывают, не щадя кожи и нередко засекают на смерть.

За побег обыкновенно подвергают подобному наказанию после жестокого истязания и наказания по задней части тела, после выхода из ванной.

Корреспонденту удалось купить в Бейруте рисунок, изображающей наказание подобным способом девушки владельцем подобного склада рабынь.

Ваш браузер не поддерживается

Наградить фанфик «Господин»

Подчинение

Господин сидел в широком кресле и медленно потягивал дым сигареты. Ага, бросишь тут! В таких условиях нервы горят к чёрту! У его ног на коленях сидела рабыня, держа в руках стакан воды, а на голове – поднос с бокалом вина. Ценой всех этих порезов, ссадин, синяков, следов от плетей, розог, палок и верёвок, нещадно покрывавших всё её тело с головы до ног, она уже целый час безупречно держала осанку и равновесие.

Мужчина глубоко затянулся, а затем поднёс сигарету к её рту. Та послушно разомкнула губы и высунула язык наружу, принимая пепел, который тут же запила и проглотила, даже не пошатнув балансирующий на голове груз. На лице сияла улыбка. Фальшивая, он знал, но глаза ему врали другое. И его раздражало, что он никак не мог придраться, что улыбка суки греет душу, что глаза радостны и полны тепла. Господин упустил тот момент, когда рабыня научилась без изъянов демонстрировать, как счастлива тому, где оказалась. Когда она этому научилась? Сколько ни бил её, всегда за улыбкой злость, за глазами страх. Но сегодня всё пропало.

Сигарета догорала последние миллиметры, парень потянулся вперёд и затушил её о самый сосок светловолосой девушки. Она сжала от боли зубы, зажмурилась, бокал задрожал у неё на голове, но не упал, а рабыня не издала ни звука и, когда боль потухла, вновь улыбнулась. Мужчина отправил бычок ей в рот, а та послушно запила и проглотила.

— Спасибо, Господин, — произнесла она нежным голосом, в котором играло будто неподдельное тепло.

И здесь придраться просто не к чему. Скука и недопонимание сводили парня с ума. Лёгким движением руки он сбросил поднос с её головы, бокал разбился при падении, а вино разошлось по короткому ковровому ворсу, перекрашивая в свой цвет. Девушка виновато опустила голову, а лицо наполнилось грустью, но не злостью.

— Ты уронила, — сказал он, словно приговорил.
— Простите, Господин, — сказала рабыня и, опустив стакан на пол, на четвереньках направилась к шкафу. Губами взяла рукоять плети такой, какая пожёстче и поострее, после чего вернулась к мужчине.
— Для тебя это даже не наказание… — он влепил ей пощёчину, выбив орудие наказания изо рта. – Посмотри на себя! Вся в следах от розги!
— Простите, Господин. Я виновата дважды! Второй раз за то, что не угадала, какого заслужила наказания, — пропела она грустным голосом.
— Почему ещё не села на колени?
— Ждала, что вы скажете мне, что нужно принести, — ответила рабыня, усаживаясь на попу, прижав пятки к ягодицам, а колени раздвинув в стороны. Руки убрала за спину, выпрямила спину. Но голову поднимать не посмела.
— Почему лобок не выбрит?
— Вы мне не давали ни бритвы, не вре… — начала она, но осеклась. – Простите, Господин. Я перед вами очень сильно виновата. Накажите меня!
— То, что я тебе бритвы не давал неделю, не значит, что за ним не надо следить. Шире ноги! – скомандовал он и извлёк из кармана зажигалку. Щёлкнул кремнием, и тот высек скромный огонёк.
— Г… Господин? – произнесла девушка, умоляюще подняв голову. В глазах разгорался страх.
— Что? – произнёс он, встретив её испуг ледяным взглядом. Рабыня медленно опустила голову, закрывая глаза. По щеке покатилась слеза смирения.
— Спасибо, что заботитесь о моём внешнем виде, — ответила она, желая сказать совсем другое. Он поморщился, почувствовав ноты фальши, но ответил спокойно:
— Просто делаю всё, чтобы мне не было противно возиться с тобой. Не я тебя выбрал, — сказал он, а затем поднёс пламя к её лону.

Пламя принялось с жадностью пожирать кончики волос, наполняя комнату запахом горелой шерсти. Девушка спокойно терпела ровно секунду, потом задрожала всем телом, ещё пытаясь перебороть боль, а затем застонала, сдерживая крик, и отстранилась назад, тут же получив пощёчину и беспомощно повалившись на пол.

— Я тебе разрешал двигаться и убегать от огня?
— П… простите, Гос… Господин. Я не смогла с… стерпеть всю боль! — произнесла она, сдерживая стоны от ещё пульсирующего жгучей болью лобка.
— Ты просила заслуженное наказание, теперь терпи. Повернись!
— К… как скаж… жете, Господин…

Девушка с огромной неохотой перевернулась на спину, раздвигая ноги, не поднимаясь на колени. Мужчина потянулся вперёд и провёл ладонью по раскрасневшемуся лобку, стёр с него пепел и осмотрел то, что получилось. Результат ему не нравился. Проку от этого способа никакого не было, волосы лишь на самом конце обгорели, не желая исчезать у корней.

— Теперь ноги давай.
— Д… да, Господин, — произнесла рабыня и подняла ноги, уложив их на коленях своего учителя.

Щёлкнул кремний, на зажигалке разгорелся огонёк, который волею руки Господина потянулся вдоль нежной гладкой кожи, пытаясь выжечь пока ещё коротенькие волоски, но выедая лишь их кончики, не в силах подобраться к корням. Блуждающее по коже пламя жадно облизывало проступившие мурашки. Девушка содрогалась от соприкосновений. Стиснув зубы, терпела боль, дрожа всем телом, время от времени едва-едва одёргивая ногу на себя, а затем тут же возвращая на место. Из глаз текли слёзы.

— Господин! – вскричала она во весь голос, не имея сил терпеть дальше. И мужчина потушил зажигалку.
— Что такое? – спросил он в ожидании просьб и молитв.
— Простите… мне… мою наглость, Гос… Господин, — всхлипывая, торопливо зашептала рабыня. Её тело ещё дрожало, а дыхание было тяжёлым и сбитым. – Очень… очень больно, Господин. Я… я не могу терпеть. Прошу вас! Пожалуйста! Я вас умоляю! Свяжите меня, я не могу терпеть больше. Свяжите и продолжите наказание, я больше терпеть не смогу!
— Нет, — выдохнул он – терпи. Ты не примешь наказание, как нравственный урок и не осознаешь всю глубину своей ошибки, если у тебя не будет выбора, кроме как терпеть и ждать, когда же это всё закончится, не в силах ничего с этим сделать. А сейчас, когда у тебя есть выбор, ты сознательно принимаешь наказание и извлекаешь всю суть урока в свою голову.

Рабыня замотала головой, не желая, но борясь с собой. По щеке катились слёзы, капая с подбородка.

— Господин… умоляю… хотя бы кляп мне… Я… у меня зубы болят от… от…
— Так терпи, — сурово произнёс мужчина и снова щёлкнул зажигалкой.

Щелчок кремня заставил сердце девушки сжаться в маленький комочек, дыхание замерло в ожидании соприкосновения с беспощадным огнём. Пламя жадно потянулось к волоскам на её колене, пожирая кончики, до красноты опаляя нежную кожу. Рабыня снова застонала от ужасной боли, со всех сил сжимая между пальцами кончики короткого ворса ковра. Она сжала зубы так сильно, будто пыталась болью в дёснах перекрыть боль от огня. Зажмурила глаза и замотала головой, но продолжала терпеть. Дёргала ногой прочь, но вновь и вновь неимоверным усилием воли заставляла себя вернуть её на место. Боль разъедала каждую клеточку кожи, принизывала каждую частичку насквозь, вновь и вновь наполняя тело невообразимой агонией, выедая паникой весь разум.

Секунда тянулась вечность, а когда зажигалка потухла, кожа будто продолжала гореть, вновь ярко распалялась сильной жгущей болью, а затем медленно затухала, чтобы снова разжечься где-то там внутри. Вся её нога будто до сих пор была в огне. Но боль всё же отступала, ослабевала, хоть и очень медленно.

Господин придирчиво осмотрел следы своих трудов: дрожащая нога, покрыта пеплом казнённых пламенем волос. Ласково провёл рукой, очищая от пепла. В этот момент рабыня дёрнулась всем телом: от прикосновения кожа будто снова разгорелась адским огнём. Ей не нужна сейчас тёплая рука, ей нужен лёд или холодная вода, но она не смела попросить.

Мужчина всё понимал, жалость сдавливала сердце. Рабыня вытерпела всё наказание, и ярость нечем было подпитывать.

— Ты уяснила урок? – спросил он, убирая зажигалку в карман, после чего легко подул, сдувая пепел.
— Да, Господин, — выдохнула она дрожащим голосом, тяжело и жадно дыша. Её глаза были закрыты, тело расслабилось, лишь грудь часто и высоко вздымалась, а затем опускалась.
— Что именно ты извлекла из урока?
— Ваши… ваши уроки… — она сделала некоторую паузу, собирая мысли. – Они помогают стать лучше, подстёгивают развиваться, они стали для меня смыслом жизни. И благодаря этому уроку я точно стала лучше!
— В прошлый раз ты почти то же самое говорила, — заметил мужчина и продолжил сдувать остатки пепла. Девушка вдруг испуганно распахнула глаза и приподнялась на локтях, пытаясь подобрать верные слова. Такие, которые удовлетворят Господина, которые будут правдивы.
— Я просто допустила почти такую же ошибку, — робко прошептала она нежным голосом. А затем торопливо добавила: — Но я ещё только учусь!

Зараза! С ней даже спорить невозможно. И она абсолютно права. Научилась говорить верно каждый раз, зная, что произойдёт в противном случае. Мужчина поднялся и подошёл к шкафу. Достал оттуда складную бритву открытого типа и флакон с гелем. Их он бросил рабыне. Та рассеянно осмотрела подарок и взяла его в руки.

— Вторую ногу брей сама, — с тарелкой мужчина дошёл до раковины и стал набирать воду. Сочувствие на время заполонило его сердце, и сейчас он позволил девушке не трогать измученную ногу. Порежется ещё…
— Спасибо! О, Господин, спасибо! Я так благодарна вам за вашу доброту! Вы свет и справедливость, нет никого лучше вас, я… — она неловко осеклась, понимая, что тратит время и перебарщивает с лестью, а затем принялась намазывать гель на кожу, вовремя забеспокоившись, вдруг у неё могут всё это отнять.

Сука… зараза… Смеет неприкрыто льстить Господину, хоть и весьма удачно. Стоило бы злиться за такую наглость, но он не мог, в душе вдруг разожглись гордость и тщеславие.

Рабыня взвизгнула от боли, из свежей узкой раны медленно потекла кровь, смешиваясь с пеной, образуя ало-молочный коктейль.

— Гос… Господин… Умоляю, простите свою беспомощную рабыню, — сразу же заизвинялась она. – У меня просто… руки трясутся ещё…
— Давай сюда, — сказал мужчина и придвинул тарелку к себе. Забрал бритву, сел рядом и расположил её ногу перед собой поудобнее, после чего повёл острым лезвием по бедру девушки, собирая пену, кровь и волосы.
— Спасибо, мой Господин, — произнесла мученица, отведя вторую ногу в сторону, открывая его взору лоно и обожжённый лобок. Он невольно отвлекался, то и дело поглядывая девушке между ног, а когда она вдруг протянула руку к его паху, строго посмотрел на неё.
— Я всего лишь хочу отблагодарить вас, мой Господин, — ответила рабыня, поглаживая выпирающую часть штанов, одаряя парня нежным, соблазняющим взглядом.

Он не ответил, снова устремив взгляд на ногу, продолжая обривать её, время от времени полоская лезвие в тарелке. А девушка продолжала ласкать пах сквозь брюки, медленно расстегнула ширинку и запустила туда ловкие пальчики. Погладила его горячий, налившийся член и потянула на себя, вынимая на свободу, где он тут же выпрямился. Оттянула крайнюю плоть, оголяя раскрасневшуюся головку. А затем стала ласково потирать её большим пальцем, активно шевеля по стержню фаллоса остальными пальчиками.

Он бросил бритву в воду и провёл рукой по гладкой ноге. А затем бросил косой взгляд на вторую. Местами покраснела, местами вспухли небольшие волдыри, волосы не сгорали целиком, даже из волдырей торчали, где огонь жёг интенсивнее всего… нет, это была неудачная идея – избавляться от волос огнём зажигалки… Заживёт. Не привыкать девчонке.

— Большое спасибо, Господин, — произнесла рабыня довольно… довольно…
— Ты мной манипулируешь? – выгнул он бровь.
— Я? Я… Я нет! Нет, что вы, Господин? — быстро затараторила она, в глазах её заиграл страх. К сожалению, она уже очень и очень хорошо знала его перепады настроения, о том, как в нём борются совесть и ярость, постоянно сменяя друг друга.
— Ты совсем охренела? – закричал он, сбросив с себя её ногу. Теперь его уже было не остановить. Она это знала и виновато опустила голову.
— Простите. Накажите меня и позвольте заслужить ваше прощение, Господин, — произнесла она. Увы, для того, чтобы хоть как-то облегчить свою участь, у неё было всего две возможности: это просить наказания раньше, чем этого потребует Господин, и вытерпеть всё, чего бы он от неё ни потребовал.
— Непременно! – произнёс он, встав со стула и направившись к шкафу. Выудил оттуда несколько мотков верёвки. – Встань, дрянь! Подойди к тому кольцу в полу!

Из пола торчало стальное крепление. Вытащив из тарелки бритву, Господин отрезал небольшой кусок бечёвки. Рабыня тем временем, не проронив ни слова, подошла туда, куда было велено. Парень привязал на короткий поводок её правую лодыжку. Каждое прикосновение к покрасневшей обожжённой коже отзывалось горячим пламенем, заставляя девушку сжиматься от боли. Но она слишком хорошо знала Господина. Скоро эта боль покажется ей ничем.

Мужчина распустил моток верёвки и перекинул через сдвоенный блок, расположенный на потолке, чуть в стороне от мученицы, после чего направился к шкафу. На нижней полке лежали разновесные гири, он взял ту, что на двадцать четыре килограмма, и к ней привязал один из концов верёвки. После этого потянул за второй, поднимая гирю к самому потолку.

— Подними колено, — скомандовал он, удерживая гирю на вису, и девушка часто задышала, вдруг осознав, чего он хочет. Но если не повиноваться, будет ещё хуже. И она встала на одну ногу.

Господин присел на одно колено и, удерживая вес гири в левой руке, стал обвязывать аркан вокруг лодыжки, и затем резко отпустил. Рабыня едва успела схватиться за колено и прижать его к груди, чтобы нога не разогнулась. Между ног заныли связки, но Господин ещё не собирался останавливаться.

Отрезав большой кусок от общей верёвки, он перекинул её через вторую половину сдвоенного блока, вернулся к шкафу и достал оттуда ещё одну гирю, снова привязав к свисающему концу каната. Подтянул чуть выше первой гири и протянул второй конец верёвки девушке.

— Держи! – скупо приказал он.
— Ч… чем? – тут же спросила она, но не получила ответа. – У меня обе руки же заня… — продолжила, было, она, но осеклась под его строгим взглядом. – Да, Господин.

Рабыня ухватилась правой рукой за бечёвку, а левой рукой продолжила удерживать колено.

— Выше! – тут же поправил её мужчина резким басом, узница вздрогнула и сжала верёвку в кулаке так высоко, как только смогла дотянуться. И через несколько секунд ощутила всю её тяжесть, когда Господин отпустил.

Он вытянул бритву и обрезал верёвку на пятнадцать сантиметров ниже, чем взялась рабыня. Верёвка уже желала выскользнуть из рук. Девушка отпустила колено, посчитав, что сможет без помощи рук удерживать ногу согнутой хоть какое-то время. А затем принялась обматывать свободную часть верёвки вокруг кулака, обхватывая пальцами плотнее, после чего сразу же схватилась за колено и прижала обратно к груди, потому что оно уже начинало разгибаться.

Господин тем временем связал две гири вместе, таким образом обозначив наказание за упущенный из руки груз. После этого вновь вернулся к шкафу, выудив ароматическое масло. Он встал перед беспомощной рабыней, глядя в её преисполненные ужаса глаза, хищно улыбнулся и принялся щедро поливать её тело. Жёлтая тягучая жидкость растекалась по груди, потекла по животу, по бёдрам. Покрыла обожжённый лобок, принося некоторое облегчение, поползла по измученной ожогами ноге. И после того, как дал маслу обласкать тело девушки, дав ей немного расслабиться, полил её кулак, сжимающий верёвку. Масло быстро впитывалось между волокнами, обтекало пальцы, делая хватку скользкой.

— Нет! Прошу, Господин! – закричала она, сжимая кулак изо все сил.

А мужчина невозмутимо запустил пальцы ей в лоно и вынул, изучая, как на пальцах висит женская смазка.

— Намокла, пока я тебе ногу брил? – снисходительно проговорил он и грубо ввёл в неё член. Девушка взвизгнула от неожиданности, со всех сил пытаясь удержать колено и верёвку.

Господин стал трахать её, агрессивно вводя фаллос и заставляя рабыню дёргаться всем телом. Пропитывающаяся маслом верёвка медленно, но всё быстрее выскальзывала из женского слабого кулака. Все её мысли были поглощены тем грузом, который пытается растянуть её, выворачивал суставы, а бечёвка выскальзывала из руки, заливая разум паникой. Девушка напрягла колено и ухватилась за верёвку обеими руками, пытаясь удержать, но та всё равно продолжала выскальзывать, вырываться. И толчки насилующего её Господина лишь усугубляли положение. От его неистовых движений канат проскальзывал.

В голове молнией вспыхнула мысль, что бечёвку уже не удержать, и рабыня выпустила гирю, обеими руками, скользкими от масла, ухватилась за колено. Груз, тянущий лодыжку вверх, разом удвоился, и на инерции разогнул ногу наполовину, вдруг оторвав девушку от пола не долю секунды. Скользкие руки не удержали колено, и оно стремительно разогнулось, вытягивая девушку на шпагат. Связки натянулись и вспыхнули яркой болью, заставляя девушку откинуться назад, чтобы нога поднялась ещё выше. Телом рабыня будто повисла в воздухе, и заболела поясница, пытаясь удержать спину. Ноги тянуло в шпагат, и узница ничего не могла сделать.

Лишь напористые движения трахающего её Господина позволяли удерживать хоть какой-то угол между непривыкшими к такой растяжке ногами. Связки неистово ныли, оказавшись на опасной грани и балансируя возле неё. Девушка кричала от боли и рассеянно махала руками, в панике пытаясь ухватиться хоть за что-нибудь, но вновь и вновь воздух отказывался быть опорой, а ни до чего другого дотянуться было невозможно.

Господин стремительно ускорялся, беспомощные крики мученицы будоражили его сознание, возбуждение приливало очень быстро, наступил пик, и горячее брызнуло в неё, в беспомощную суку, растянутую на верёвках в прямом шпагате.

Когда ярый пыл нашёл путь прочь из мыслей, когда ненависть перестала выжигать душу, когда энергия нашла, куда бы себя деть, и организм охватила усталость, мужчина осмотрел уже другим взглядом всё, что сотворил с по сути ни в чём не повинной девушкой. Взялся за поднятую до лица лодыжку и потянул вниз, из кармана выудил бритву и перерезал верёвку. На пол повалились гири, на пол повалилась рабыня, дыша тяжёло и устало, пытаясь прийти в себя после случившегося. Она слегка корчилась от боли в связках и постанывала. Вдруг в дверь постучали, замок перещёлкнул, и в помещение вошла Меридит, вся облачённая в обтягивающий латекс, резиной остались неприкрыты лишь голова, грудь и лоно. Руки посыльной заведения скованы за спиной.

Девушка тут же встала на колени и поклонилась, коснувшись носом ковра. Не поднимая лица, произнесла:

— Господин, разрешите передать послание от Хозяина!

Мужчина промолчал. Сама догадается.

— Хозяин хочет вас видеть у себя. Прямо сейчас. Разрешите мне проводить вас к нему.
— Пусть катится к чёрту! – бросил мужчина.
— Он очень убедительно требует от вас проследовать к нему. Он никогда не просит.

Господин в несколько шагов оказался возле Меридит, взял её за волосы и заставил подняться. После чего сильно сжал соски и потянул вверх, принуждая посыльную встать на цыпочки и застонать от боли.

— Слушай сюда, сука! Я никуда не собираюсь идти! И у твоего Хозяина нет больше никакого козыря, чтобы заставлять меня. Мне теперь вообще плевать на всё! Пусть хоть пулю в лоб пускает, ты поняла? – он толкнул бывшую Леди, и та повалилась на спину за пределами помещения.

Затем зашумело и зашелестело радио охранника. Верзила вошёл в помещение, а за ним следом ещё один. Кулак размером с голову сломал всю оппозицию Господина. Хозяин Заведения хочет видеть своего пленника, остальное не имеет значения. Потребуется, его притащат, как тушу.

Так и поступили верзилы, подхватили парня под плечи и поволокли по коридорам. Меридит шла, пытаясь скрыть ухмылку. Она ещё ответит, сука!

Охранники втащили его в кабинет Хозяина заведения и бросили на пол на спину, а сами встали рядом. Господин лениво окинул взглядом помещение. Дорогое дерево обшивало стены, потолок раскрашен в небо, под которым парит гордый орёл-люстра. Над головой парня навис край дорогого деревянного стола самого владельца публичного дома. И следом голос собственной персоной.

— Я наслышан, что вас не интересует моё общество?

Он приподнялся и сел на полу, скрестив ноги и руки, после чего повернулся к этому козлу.

— Ты убил Карину. Что тебе ещё надо?
— Ну чего ты сразу в штыки? Между прочим, у меня к тебе деловое предложение.
— Меня уже ничего не интересует.
— Да ты его даже не выслушал. Встань, будь добр! – учтиво произнёс Хозяин заведения. Он всегда обращался к низшим как можно мягче, когда задумал опустить кого-то ещё ниже. Тем не менее, пленник поднялся, пытаясь раскусить план своего врага, но лицо того было непроницаемым.
— Ты не можешь мне предложить ничего, что мне ценно.
— Ошибаешься! У меня есть та, ради которой ты встанешь на колени!
— Ты врёшь! – закричал гость и бросился было вперёд, но верзилы схватили его за плечи и удержали на месте.
— Отнюдь.
— Ты убил её!
— Я показал тебе видео, на котором её убивают. Знаешь, технологии монтажа видео шагнули далеко вперёд! Обычно, когда я убиваю людей по настоящему и с желанием сломать, я делаю это прямо на глазах у другого человека, на его руках, но убивать Карину нерентабельно! Она – единственный способ воздействовать на такого принципиального и упорного раба, как ты! Даже Госпожа Катрин не смогла сломать тебя. А смерть одной лишь девушки с экрана подкосила тебя целиком и полностью.

Хозяин заведения прошёлся к своему столу, достал пульт и щёлкнул несколькими кнопками. Одна из картин поехала в сторону. Господин же стоял на месте и не верил ушам. Он не мог поверить, отказывался, слишком прочно засела мысль, что та девушка мертва…

— Ты… ты врёшь!
— Смотри! – владелец публичного дома кивнул на стекло в стене. За ним была личная рабыня Господина. Связанная, распятая между столбами, совершенно голая, но живая. Она со страхом смотрела на широкого бугая с плетью, который стоял рядом и разминал резину хвоста, разогревал её в ладонях в ожидании указаний.
— Карина. – закричал он и подбежал к стеклу, забил в него руками, но девушка будто не слышала и не видела.
— Бесполезно. Двойное звукоизолированное бронированное стекло с зеркалом с той стороны. Я себе могу позволить много всякого! – гордо произнёс Хозяин заведения. – Самое главное, что могу себе позволить – это тщеславие. У меня очень широкие возможности. И мне нужно, чтобы такой хороший Господин, как ты, вставал передо мной на колени по первому требованию.

Гость удивлённо посмотрел на своего врага и всё понял. Весь его коварный план. Он хочет больше, чем просто сломать Господина. Ему нужно, чтобы эти останки личности гордого человека срослись в другой пропорции, в верной, в удобной.

— Ты знаешь, что будет, если не встанешь на колени, — произнёс Хозяин заведения и нажал на пару клавиш у себя на столе. Бугай в камере распустил плеть, обошёл Карину, та проводила его тревожным взглядом. А затем верзила со всего размаху огрел плетью и без того измученную спину рабыни. Но та, стиснув зубы, не издала ни звука.

И не издаст, пока может терпеть. Господин знал, видел по её лицу, она ждёт его. Она будет терпеть до последнего! Возможно, даже когда ей начнут ломать кости, выдержит и продолжит верить, что её спасёт Господин. Только Хозяину заведения покорность суки вовсе не нужна. И если придётся, он будет отрезать ей пальцы, ломать кости и убивать медленно, а пленник будет на всё это смотреть. Каждый день, снова и снова. И будет слышать её крики. И ничего не сможет сделать.

Рабыня выдержит все эти пытки, только сам Господин не сможет такое терпеть. Сломается. Рано или поздно. И чем дольше будет терпеть, тем сильнее она пострадает.
Бугай размахнулся плетью снова, но девушка по-прежнему держала рот закрытым, хотя по спине уже потекла кровь, а по щекам слёзы. Парень крикнул:

— Хватит! Оставь её в покое!
— Ты знаешь, как остановить пытку девушки.
— Отпусти её, я всё сделаю.
— Встань на колени и назови меня своим хозяином! – мужчина гордо вскинул голову, а охранники отпустили парня, дав ему шанс опуститься на самое дно.

Карина стерпела третий удар. Динамики позволяли услышать каждый шорох в соседней камере. Хлыст каждый раз звонко рассекал воздух и с хлопком ударялся о спину. Сломленный Господин закрыл лицо руками и опустился на колени. У него не было выбора. Это случилось бы всё равно. Не сегодня, так завтра… Карина ради него готова была на всё. Он знал, он верил в это. А потому произнёс:

— Отпустите её, Хозяин!
— Так-то лучше. Эй, вы! Приведите ту суку сюда. Надо покорного пса порадовать косточкой.
— Да, Хозяин! – отрапортовали амбалы и оставили их наедине…

Покорный пёс… Всего лишь косточка… Сука… Мысли быстро мчались по его голове. Сотни различных идей. Он мог бы броситься на этого козла, но тогда потеряет ещё больше… Тогда снова потеряет Карину… И сейчас у него могут эту девушку отобрать в любой момент… Отобрать косточку… бросить суку на съедение львам… застрелить в любой момент их обоих. Пистолет!

В памяти Господина всплыло воспоминание, как Хозяин заведения положил пистолет в верхний ящик стола! Это его последний шанс! Ва-банк! Всё, или ничего!

Парень резко поднялся и в два шага пересёк расстояние до этой сволочи, с размаху врезав по удивлённой роже и повалив козла на пол. Верхний ящик стола, пистолет… Он был там! Чёрный, блестящий, тяжёлый. Щелчок предохранителем, взвод курка…

— Ты что делаешь? – закричал владелец всех и вся в этом здании, поднимаясь с пола. – Встань на коле…

Три выстрела, один за другим. Пистолет просто прирос к руке, стал её частью, а мир вокруг окрасился в стальные холодные тона. В помещение вошли охранники, втащили Карину и отпустили её, глядя на своего Хозяина в крови. По широким тушам даже издали легко попасть. Ещё четыре выстрела, и два амбала повалились на пол рядом с дрожащей от страха Кариной. Та подняла глаза на своего Господина, встретила его холодный и жестокий взгляд.

— Закрой дверь, — прошептал убийца.
— Госпо… — полуплача, прошептала девушка.
— Закрой дверь! – крикнул он, и Карина тут же испуганно повиновалась. Захлопнула дверь и щёлкнула замком. Мужчина подошёл к рабыне вплотную, опустив оружие, и крепко обнял.
— Господин! – зарыдала девушка, кутаясь в его объятия.
— Я тоже по тебе скучал, — прошептал он, почувствовав, как по щеке потекла одинокая слеза. Тряхнул головой и отпустил девушку. – Нужно уходить!

В этот момент в дверь затарабанили. Стрельбы не было, у обычной охраны нет огнестрельного оружия, чтобы рабы не стащили.

— Куда уходить?
— Это кабинет директора публичного дома с кучей рабов и вооружённой охраны! Тут должен быть запасной выход! – произнёс Господин и стал дёргать за различные узоры стола, провёл ладонью под его крышкой, побарабанил пальцами по клавиатуре в случайном порядке, стал нажимать на все кнопки пульта. От пульта начал мигать свет, из стены выдвинулось несколько столешниц с бутылками, с коньяком, с сигарами. Из стен заиграла музыка, за одной из картин открылся широкий телевизор, пол под ногами провалился, превращаясь в лестницу, а в стене раскрылся широкий гардероб.

Мужчина сорвал с гардероба первый попавшийся пиджак, какие-то брюки, бросил это Карине. Затем подбежал ко столу и стал изучать ящики, с нижнего вытащил несколько толстых пачек валют и кивнул к лестнице.

— Я обещал тебя вывести отсюда. Бежим!

История телесных наказаний женщин востока.

Eвреев Моисей наказывал плетью.
Ни царь, ни главный священник, никто из Левитов не мог приказать самолично наказать кого-нибудь плетью, а подобное наказание назначалось только собранием судей, вроде наших присяжных заседателей. Кроме того, было запрещено давать более сорока ударов «из боязни, — говорит закон, — причинить слишком сильную боль, и чтобы твой ближний не подвергся недостойному обращению на твоих глазах». Закон требовал, чтобы число ударовназначалось в зависимости от важности проступка. Телесным наказаниям подвергались решительно все, начиная от самых низших и до самых высших лиц.

Мусульмане приняли от евреев телесное наказание, но только гибкой
тростью для лиц свободного состояния, а для рабов и евнухов была сохранена плеть. Эти наказания обыкновенно производились в сералях. Наказание палкой из гибкого дерева производилось чаще всего по пяткам.
В XV веке в Мекке подвергали телесному наказанию тех, кто продавал или
пил кофе, но вскоре, впрочем, заметили, что кофе напиток божественный, и дозволили его.

Из Персии, Сирии и Индостана телесные наказания распространились в
Африке, стране рабства во всей Азии и Европе.

Особенно хорошо известна была розга древним персам, и даже
знатнейшие в государстве не были избавлены от наказания ею.

Порка женщин и девушек господами производилась так: несчастные подвешивались к палкам, Жертвы подвешивались не за руки, а. за волосы. Очевидцем подобных экзекуций был сам Плутарх, повествующий о них в своих бессмертных сочинениях.

Еще во времена весталок, как говорит история, накладывались самые суровые наказания на тех девушек, которые не оставались верны данному ими обету. И несмотря на то, что девицы эти занимали чуть ли не самое почетное положение, — многие из них неоднократно подвергались сечению розгами, плетьми и другими не менее внушительными орудиями. Обыкновенно экзекуция весталок совершалась таким образом, что обнаженную девушку назначенный жрец приводил собственноручно и избивал до бесчувствия в исполнение наложенное на провинившуюся наказание.

. в Турции ,на Кавказе, женщины оглавным образом являются самыми горячими поклонницами флагелляции. Собрания происходят в уединенных местах, в глухих лесах или в уединенных домах, куда посторонним лицам трудно проникнуть и помешать сектанту достигнуть прямым путем рая при помощи истязания своего тела, истязания нередко столь сильного, что последствием его является смерть. Последователи Магомета, как мы уже сказали выше, подвергают свободных лиц палочным ударам, а рабов и евнухов наказывают плетью. Женщины очень часто подвергаются телесным наказаниям палками, плетью или розгами. Наказывают их всегда в серале и при помощи евнухов.

торговцы, поставщики для турецких гаремов, находят средства добывать человеческое мясо к услугам азиатских пашей. В прежние времена владетельные особы содержали особых комиссаров, объезжавших Грузию и Кавказ с целью похищения девушек, славившихся своей
красотой, для снабжения ими гаремов вышеупомянутых особ. Так как подобный варварский способ в наше время не практикуется, торговцы рабынями прибегают к другим средствам: они по-прежнему охотятся за человеческой дичью, но вместо силы теперь пускают в ход обольщение, прельщая молодую девушку более или менее значительной суммой денег и стараясь уговорить ее бросить своих бедных родителей, чтобы жить в роскоши и безделья. Нередко также и родители продают своих дочерей этим торговцам человеческим телом.
Но так как громадное большинство таких девушек без всякого образования
и очень невоспитанные, покупатели отправляют их в особые учреждения, нечто вроде пансионов, где опытные женщины обучают их манерам и уменью держать себя в предстоящем новом положении; благодаря этому ценность их значительно возрастает.
Подобные воспитательные пансионы существуют главным образом в Малой Азии и Аравии, они предоставляют как бы склады женщин, черных и белых, всевозможных рас в распоряжение богатых мусульман.
Подобные учреждения могут быть посещаемы довольно свободно даже
европейцами; за несколько золотых монет допускают осматривать эти
оригинальные пансионы, обыкновенно устроенные с большой роскошью, так как нередко их посещают очень богатые особы-с целью лично выбрать женщину.
В таких учреждениях женщины считаются рабынями, а потому обращаются с ними очень строго. Разве не необходимо, чтобы будущий господин нашел полное и беспрекословное послушание в той, которую он покупает для своего наслаждения? Вот почему, если которая-либо из них в чем-нибудь провинится, то она немедленно передается в руки евнухов, которые наказывают ее телесно.
«В таком доме каждая рабыня спит на досках, покрытых только ковром, —
говорит корреспондент газеты «Стандарт», который провел четыре дня за
большие деньги в таком учреждении и имел возможность наблюдать все порядки.
— На колени ей на ночь одеваются особые колодки, чтобы она привыкла спать неподвижно и не могла впоследствии будить своего будущего господина. Утром эти колодки снимаются.
После этого их всех одновременно гонят в особую комнату, где в полу
понаделаны дыры, предназначенные для удовлетворения естественных потребностей, которые удовлетворяются ими всеми одновременно.
После того их ведут в умывальную комнату, где их тщательно массажируют,
а затем сажают в довольно горячую ванную, по выходе из которой они поступают в распоряжение педикюрш и маникюрш, которые служат им в то же самое время и горничными, причесывающими и одевающими их.
Если которая из рабынь заслужила своим поведением награды, то ей
позволяют спать без колодок или даже с подругой, с которой она может
забавляться разными чувственными наслаждениями, что для развития в ней сладострастия сильно поощряются.
Наказания бывают исключительно телесные и очень жестокие; тут можно
встретить самую варварскую утонченность с чисто дьявольской жестокостью.
Для наказаний имеется особая комната.
В ней находятся всегда наготове всевозможные орудия наказания: ременные плетки, веревочные плети, длинные прутья, лежащие в воде для сохранения гибкости, волосяные щетки, стальные цепочки, снабженные более или менее тяжелыми гирями и т. д.; посреди комнаты стоит скамья, на которой наказывают, довольно широкая и снабженная кольцами,
крючками, веревками, ремнями; один вид подобной скамьи наводит ужас.
Обыкновенно за небольшой проступок дается не более двадцати ударов по
обнаженному телу розгами или плетью, — главное при наказывании, чтобы ни по одному месту тела не пришлось два удара и кожа не была бы повреждена. За более важные проступки подвергают всевозможным истязаниям, продолжая заботиться о целости кожи. Подвергают и значительно большему числу ударов розгами или плетью, но тогда, опять же с целью сохранения кожи, секут через мокрые простыни, которые во время наказывания меняют несколько раз.
После двадцатого удара или вообще после окончания наказания розгами или
плетью наказанную относят в соседнюю ванную комнату, где ее немедленно
погружают в холодную ванну».
При корреспонденте, находившемся в соседней ванной комнате и
наблюдавшем через отверстие, наказывали трех провинившихся женщин.
Наказание происходило в присутствии владельца дома и производилось
тремя евнухами. Наказанных приводили по очереди. Все они послушно ложились на скамью и вообще давали все делать с собой перед наказанием, но во время наказания неистово кричали. Вот описание экзекуции: «Первой привели наказывать девушку, совсем ребенка еще. Она была в одной рубашке. Около скамьи стоял с розгами в руках один евнух и часто ими зловеще свистал в воздухе. Девушка, видимо, что-то хотела объяснить, но ей не дали, и два евнуха быстро уложили ее на скамейку и привязали. Было грустно смотреть на обнаженную девушку, лежавшую привязанной на скамейке.
Как только евнухи привязали ее, то отошли в сторону. К ней близко
подошел владелец и стал что-то скоро говорить.
Евнух с розгами отошел на шаг от скамьи и смотрел, как собака, в глаза
владельцу. Затем, вероятно, тот велел начать ее сечь, потому что евнух
свистнул розгами в воздухе и ударил по телу. Свист резкий, отвратительный.
Раздался нечеловеческий крик и на теле легла красная полоса.
Через каждые пять ударов евнух переходил на другую сторону скамьи,
меняя при этом каждый раз розги. Считал удары другой евнух. Мгновение между ударами казалось мне целым часом. Когда ей дали двадцать ударов, евнухи быстро отвязали девушку, она встала и стала что-то говорить владельцу. Все время, пока ее пороли, она неистово орала односложными звуками, произнося какие-то слова между ударами. Когда она встала и стала говорить, то лицо у нее было бледное-бледное, видимо, она силилась улыбнуться, но у нее выходила какая-то жалкая гримаса. По знаку рукой владельца ее увели, и через несколько секунд привели другую. Эта была высокая, уже вполне сформировавшаяся девушка черкешенка. На ней лица не было. Девушку заметно колотила дрожь, она как-то беспомощно оглядывалась, словно затравленный заяц. Владелец несколько раз повторил громко одно слово, — переводчик перевел корреспонденту, что он говорит ей «ложись». В это время один евнух, уходивший, вернулся с двумя простынями, намоченными в воде. По объяснению переводчика, это значило, что ее будут очень строго наказывать. Но она не ложилась, тогда два евнуха взяли ее, подняли на руки, положили на скамейку и привязали. Владелец опять сказал что-то, оказавшееся приказанием дать ей двести ударов. Даже переводчик сказал: «Больно много, — большая вина у нее!»
Снова свист, дикие крики, причитания в промежутки между ударами, теперь
полос не было видно, а только судорожные вздрагивания тела. Эта наказанная сама уже не могла встать со скамьи, — ей помогли евнухи,
которые и увели ее, поддерживая. Наконец, привели третью, приблизительно такую же девушку, как вторая. Эту не разложили на скамейке. Она была подвергнута истязанию грудей, после этого наказана на скамейке плетью и, как и две ранее наказанные, посажена в
холодную ванну. Последняя во время истязания впала в обморочное
состояние. » Мы уже сказали, что при всех истязаниях стараются причинить как можно больше мучений, не повреждая кожи. По словам того же корреспондента, очень часто наказывают провинившуюся девушку еще так: раздевают ее донага, ставят спиной к колонне в комнате или
к стене, связав кисти рук, поднимают их вверх и привязывают, чтобы один локоть закрывал лицо, ноги наказываемой привязывают к кольцам в полу, и в таком положении владелец или евнух называет ее розгами по передней части тела. Так как эта часть тела особенно чувствительна, а наказание производится обыкновенно довольно жестоко, то редко когда несчастная выносит назначенное число розог, не потеряв от боли сознания; но ее тогда приводят в чувство и затем опять продолжают драть, пока не дадут сполна назначенное число ударов. Правда, подобному наказанию подвергают за более важные проступки, как, например, за побег, если не действуют другие наказания, за покушение к побегу, потерю невинности, причем за последний проступок всегда наказывают, не щадя кожи, и нередко засекают насмерть. За побег обыкновенно подвергают подобному наказанию после жестокого истязания и наказания по задней части тела, после выхода из ванной. Корреспонденту удалось купить в Бейруте рисунок, изображающий наказание подобным способом девушки владельцем такого склада рабынь.

. мы находим довольно подробное описание практиковавшихся в его время телесных наказаний рабынь в домах патрициев. Из этого рассказа, который мы переводим полностью, читатель увидит, с какой утонченной жестокостью производились подобные наказания, часто из мести или для развлечения, над совершенно невинными рабынями.
— Не разрешишь ли, господин, своему верному вольноотпущеннику
предложить тебе развлечение, которое рассеет тебя на несколько минут?
— Говори, Фаос, но да поразит тебя гром небесный, если твои слова
окажутся пустой болтовней! Я вне себя от бешенства и злобы.
— С моим благородным патроном поступили действительно недостойным
образом. Фамилия Метелиус одна из тех, которую все должны уважать.
— Эти негодяйки не только грубо отвергали мое брачное предложение, но
еще обе, и мать и дочь, распространяют про меня и мою семью самые позорные
вещи. Ты так же, как и я, слышал эти сплетни?
— Потому-то я и возмущен так, что я вполне искренно предан своему
господину и глубоко чту фамилию, которую он носит.
— Ты верный слуга, и освобождение не превратило тебя в неблагодарного.
Молю весь Олимп, да постигнет несчастье этих женщин с такими ядовитыми
языками. Не стоит и думать о них!
— Укроти свой гнев и успокой свои раздраженные нервы, господин! Не
хочешь ли наказать сегодня плетью одну из своих рабынь?
— Ты полагаешь, что это развлечет меня немного?
— Я почти в этом уверен. У тебя есть потребность сорвать на ком-нибудь
свой справедливый гнев. Крики наказываемой женщины явятся для тебя успокоительным бальзамом. К тому же ты постоянно наслаждаешься, когда при тебе секут женщину.
— Ты тоже, Фаос, любишь это зрелище, почему и побуждаешь меня слишком часто подвергать женщин такому наказанию. Вот, черт возьми, было бы здорово выпороть моих болтушек! Я бы уж приказал пороть без пощады!
— Ты можешь вообразить, что наказываешь одну из них. Ничто так не
похоже друг на дружку, как крупы наказываемых розгами женщин. Разреши мне привести сюда одну из твоих рабынь.
— Ну, ступай и живо приведи сюда женщину с широким крупом да принеси
хороших розог, — я ее буду сам сечь. Ты прав, крики наказываемой женщины
немного успокоят меня.
— Господин останется доволен своим верным слугой.
Оставшись один, Кай Метелиус продолжал быстро шагать по комнате, не будучи в силах сдержать душившего его гнева.
Римлянину было около тридцати лет. Родители его умерли и оставили ему
очень большое состояние вместе с древним патрицианским именем. Он был высокого роста, сильного и хорошего сложения. По бронзовому цвету его лица
можно было сразу видеть, что он служил в армии. Действительно, Метелиус,
совсем еще юный, участвовал в разрушении Карфагена, а недавно он состоял при
генерале Сципионе и участвовал имеете с его отрядом в тяжелой и
продолжительной осаде испанского укрепления города Нуманции. Из этих походов
он вынес не только почетное оружие, но и душу пылкую и привычку повелевать.
Молодой патриций по смерти своего отца бросил военную службу и решил
посвятить себя общественной службе. Фамилия Метелиуса была известна всему
Форуму и насчитывала немало консулов. Но Кай был еще слишком молод, чтобы
занять какую-нибудь высшую должность в Республике, и ему пока не оставалось
ничего другого, как только поддерживать свою репутацию. Уже несколько
месяцев он старался создать себе семейный очаг и обеспечить в будущем
поклонение своим семейным богам — ларам. Понятно, что у него не было
недостатка в наложницах; ему нетрудно было также найти среди своих молодых
рабынь готовую исполнять все его прихоти. Но она не была бы законной
супругой, которая могла бы дать ему потомство и быть в то же время не
слишком ревнивой к его женской прислуге.
До сих пор все матримониальные предприятия Метелиуса оканчивались
неудачей. Все знали, что он богат, но несносного характера. Лагерная жизнь
еще более ухудшила его властный и мстительный характер, и многие главы
семейств отклонили честь породниться с ним. Про него рассказывали, что
молодой человек был груб в обращении с женщинами, и, хотя молодая римская
девушка не имела почти никакого влияния на своих родителей в решении выдать
или не выдать ее замуж, тем не менее, все они до сих пор проявили мало
желания войти в его дом. Метелиус, хотя, в общем, и не отличался от других
особенной жестокостью, славился, однако, тем, что относился с каким-то
особенным презрением и беспощадной строгостью к прекрасному полу. До сих пор
он пользовался только ласками своих напуганных покорных рабынь, а потому
смотрел на женщину, как на существо низшее, которое обязано повиноваться и
которое за непослушание наказывают.
Метелиус был господин строгий к своим рабам, и, хотя в то время никто
не проявлял особенного участия к рабам, многие все-таки находили, что жизнь
прислуги молодого патриция не была завидной. После возвращения из похода в
Испанию, где он принял участие в беспощадном истреблении жителей
неприятельских городов и деревень, римлянин усилил еще более жестокость
наказаний для своей прислуги и без всякой жалости пользовался
предоставленной ему законом абсолютной властью над своими рабами.
Это роковым образом должно было превратить Метели-уса в горячего
поклонника телесного, наказания женщин. Тут соединялась его природная
суровость с презрением к женщине, чему еще более способствовали прежние
походы. Легионер часто подвергался палочным ударам по приказанию центуриона,
и вот он, в свою очередь, подвергал неприятельских жителей жестоким телесным
наказаниям, вымещая на них свою злобу. Нередко молодой человек видел, как
привязанных к позорному столбу испанских женщин наказывали плетью или как
солдаты ради забавы хватали совсем молоденьких девушек, клали их себе на
колена и, обнажив, секли розгами до крови. Метелиус и сам принимал участие в
подобных развлечениях, а потому, возвратясь в Рим, он продолжал подвергать
рабынь телесным наказаниям для того, чтобы вызвать приятное щекотание своих
чувств. Его вольноотпущенники, в особенности Фаос, всячески старались
развить эту позорную страсть. Чтобы развлечь его и расположить к себе, они
за самый ничтожный проступок, а часто и вовсе ни за что приказывали
подвергать служанок продолжительному сечению.
Итак, рабыни Метелиуса подвергались в самой широкой степени телесным
наказаниям и не могли ждать от него никакой пощады. Женщины наказывались
плетью или розгами под самым ничтожным предлогом, а часто, как мы увидим
ниже, ради просто одного развлечения. Наказаний последнего рода рабыни
особенно боялись, так как тогда римлянин не стеснялся проявлять без всякого
удержу свою страсть к флагелляции, подвергая несчастных своих жертв страшным
истязаниям. Наказываемые девушки могли кричали что есть мочи, отчаянно
извиваться от боли, тем не менее наказание продолжалось без всякой пощады.
Единственным пределом для строгости наказания являлась забота, чтобы кожа
наказываемой не была навсегда повреждена рубцами и ранами. Но до этого
предела женщины могли подвергаться продолжительным и мучительным истязаниям.
Метелиус выбирал самых опытных исполнителей, которые, наказывая розгами или
плетью, умели причинять возможно большую боль, не нанося коже неизгладимых
повреждений, и сам он достиг в этом жестоком искусстве высокой степени
совершенства. Ему не доставляло особенного удовольствия видеть, как у
наказываемой девушки течет кровь, он старался достигнуть той особенно
сильной боли, которую вызывают удары плетью по нежной женской коже. Он любил
наблюдать, как тонкая кожа краснела, мало-помалу, под ударами плети, нервы
возбуждались, что выражалось в конвульсивных подпрыгиваниях тела. То он
приказывал наказывать молодых девушек, чтобы насладиться их ужасом и видом
их нежной кожи; то, наоборот, приказывал сечь взрослых женщин, чтобы
полюбоваться законченностью их форм а также большей выносливостью. Само
собою разумеется наказания всегда производились по обнаженному телу; причем
не обращалось ровно никакого внимания на вполне законную стыдливость,
которую могли сохранить даже рабыни.
Именно одна из подобных сцен была главной причиной крушения его
последнего матримониального проекта. Чтобы сломить сопротивление только что
купленной им девственницы-рабыни, он велел ее высечь при себе двум
рабам-варварам, но и после наказания девушка продолжала таки сопротивляться
и даже слегка оцарапала его ногтями.
Это привело Метелиуса в такое бешенство, что он тут же велел девушку
сечь веревками до потери сознания. Конечно, тут не было ничего особенного,
он только воспользовался своим правом собственника женского тела. Но об этом
случае стали рассказывать болтуны-рабы, значительно, как всегда,
преувеличив; о нем узнали в семье, где Метелиус сделал предложение, и ему
отказали.
Метелиус в самое последнее время воспылал сильной любовью к прелестной
Цесилии — падчерице своего двоюродного брата проконсула Лициния Курзо. Этот
чиновник недавно вернулся в Рим после довольно продолжительного пребывания в
одной из провинций Малой Азии. Поехал он туда бедным холостяком, а вернулся
богатым и женатым на вдове одного римского гражданина, покинутой там вместе
со своей единственной дочерью. Впрочем, подобный брак был вполне понятен,
так как жена проконсула, Юлия Помпония, была тридцати шести или тридцати
семи лет и в полном расцвете своей замечательной красоты. Что же касается до
ее дочери — Цесилии, то она отличалась чистотой своих форм и очаровательным
личиком.
По возвращении в Рим проконсул искал общества своего старого
родственника, чтобы при помощи его связей проникнуть в самые
аристократические семьи. Метелиус скоро воспылал страстью к молодой девушке
и через несколько дней сделал предложение. Лициний, понятно, ничего не имел
против этого брака, но мать и дочь наотрез отказались принять предложение.
Дело в том, что Метелиус некоторыми своими сарказмами над манерами и
неумением держать себя в обществе сильно задел самолюбие Юлии Помпонии.
Цесилии тоже не нравилась грубость, его частые припадки гнева и отсутствие
той утонченной вежливости, с которой она познакомилась на Востоке.
Так как обе женщины имели громадное влияние на проконсула, человека уже
в годах и истощенного от всевозможных излишеств, то Метелиус вскоре встретил
и с его стороны пассивное сопротивление своим матримониальным планам, что
его страшно раздражало.
Лициний сильно его любил, но находился под очень большим влиянием своей
жены и падчерицы, чтобы быть в состоянии настоять на своем желании. Случай
же с наказанием рабыни убедил его окончательно в жестокости характера своего
будущего зятя, и он, хотя и с сожалением, решительно отказал ему в руке
своей падчерицы. Чтобы закрепить окончательно за собой победу и навсегда
удалить неприятного претендента, Юлия и Цесилия каждый день рассказывали про
Метелиуса самые неприятные вещи, выставляя его кровожадным развратником.
Эти сплетни еще более взбесили римлянина, и без того раздраженного
крушением сладострастных вожделений, которые возбудила в нем редкая красота
Цесилии. Кроме того, он, не без основания, видел, что ими могут
воспользоваться его политические враги, а плебеи — отказаться голосовать за
него. И тогда все его честолюбивые мечты рассеятся, как дым, так же, как
матримониальные планы. Он рисовал в своем воображении, как он останется
старым холостяком без всяких почестей. Как раз ему только что случайно
удалось подслушать в Форуме далеко не лестное о себе мнение, происхождение
которого ему отлично было известно. Вот почему он вернулся домой страшно
раздраженный против всех женщин вообще и особенно против тех, которые так
сильно ему вредили.
Перебирая в своем уме всевозможные планы мести и с трудом сдерживая
свой от природы бешеный характер, Метелиус продолжал нервными шагами ходить
по комнате, довольно скромно меблированной, когда дверь отворилась и
показался Фаос с женщиной, которая должна была разрядить на себе его гнев и
удовлетворить его страсть к флагелляции.
Рабыня, шедшая за вольноотпущенником, была еще довольно молодая
женщина, лет двадцати пяти, со смуглым лицом и очень толстыми губами,
свидетельствовавшими о ее африканском происхождении. Ее звали Гисбэ. Она
родилась в доме родителей Метелиуса и с малолетства привыкла к покорности и
беспрекословному исполнению всевозможных капризов своих господ. Сознавая,
что она совершенно беззащитна и находится в полной их власти, Гисбэ
старалась покорностью избегать слишком частых телесных наказаний. На ее горе
природа одарила ее очень развитым крупом, и благодаря этому господский гнев
очень часто оставлял на нем чувствительные следы.
Для Гисбэ достаточно было одного беглого взгляда, чтобы сразу
определить степень раздражения Метелиуса и убедиться, что ее ожидает
жестокое наказание, хотя она ни в чем не провинилась. Она слегка побледнела;
Гисбэ множество раз подвергалась наказанию розгами, все-таки она страшилась
их горячих ласк. Ее опытность рабыни удержала ее от проявления даже тени
сопротивления, когда Фаос, положив ее грудью на сиденье высокого стула, стал
привязывать ей руки и ноги. Это была мудрая предосторожность, иначе молодой
человек, конечно, приказал бы исполосовать плетью женщину, которая была бы
настолько глупа, что позволила бы усилить его нервное возбуждение неуместным
сопротивлением. Не произнося ни одного слова в то время, как Метелиус, тоже
в полном молчании, следил за всеми этими знакомыми ему приготовлениями, Фаос
поднял платье Гисбэ и привязал его к верхней части тела, обнажив таким
образом совершенно тело женщины, у которого выступали во всей наготе два
смежных полушария крупа, покрытого тонкой, блестящей кожей. Положив
недалеко несколько пучков принесенных с собой длинных, довольно толстых и
свежих березовых розог, он молча вышел из комнаты, оставив господина наедине
с его жертвой.
Женщина лежала неподвижно,, слегка только вздрагивая в ожидании
неизбежного наказания. Метелиус перестал шагать, и его горевшие недобрым
огнем глаза, не отрываясь, смотрели на этот обнаженный перед ним женский
круп. Юлия Помпония, думал он, должна была иметь подобный же круп, и он
дорого бы заплатил, чтобы иметь его в своем распоряжении. Цесилия, конечно,
обладала менее развитым крупом. Но он с наслаждением бы высек и его. От
одной этой мысли все лицо его побагровело, и, взяв в руки пучок розог, он
приблизился к покорной рабыне.
Заметив, что розги подняты над ней, женщина инстинктивно сжала свои
обнаженные ягодицы. Спустя секунду последовал по ним первый сильный удар
розог, вызвавший у бедной Гисбэ глухой стон. За первым ударом безостановочно
стали сыпаться следующие. Гисбэ была очень закаленная в этом отношении, но в
тот день Метелиус сек женщину без всякой пощады. Розги свистали в воздухе и
со страшной силой ложились на тело женщины. Вскоре ягодицы стали покрываться
красными рубцами, все более и более расширявшимися. Сначала Гисбэ стонала,
затем вскоре она стала кричать, а потом молить о прощении, хотя она по опыту
знала, что самые трогательные мольбы не останавливали наказания. Господин,
действительно, продолжал наказывать ее, не обращая внимания на ее крики и
жалобы. Как и предсказал Фаос, по мере причинения страданий невольнице гнев
Метелиуса утихал. Стоны, мольбы о пощаде и крики наказываемой женщины
доставляли ему удовольствие; он даже стал улыбаться при виде иссеченного
розгами крупа молодой женщины. Метелиус продолжал его сечь, но уже более
направлял удары розог несколько ниже крупа женщины, которая от страшной боли
напрасно сжимала свои ляжки. В глазах Метелиуса показался яростный огонек, и
он, конечно, продолжал бы сечь несчастную, пока она не потеряла бы сознания,
если бы не отворилась дверь и на пороге не появился бы Фаос.
— Прости, господин, — сказал он дрожащим от волнения голосом, — твой
родственник Лициний умер, и говорят, что он назначил тебя своим единственным
наследником.

^TТЕЛЕСНЫЕ НАКАЗАНИЯ У РИМЛЯН (Продолжение)^U

Метелиус рассеянно слушал, как писец монотонно читает список
оставленного имущества Лициния. Как верно молодому патрицию. Но перечисление
всех оставленных ему богатств нисколько не трогало его, если бы не одно
обстоятельство, которое являлось последствием этого наследования.
По смерти Лициния, Юлия и ее дочь Цесилия проявили страшную скорбь и в
то же время беспокойство. Обе выразили желание немедленно покинуть Рим,
чтобы, говорили они, скрыть горе в какой-нибудь глухой и отдаленной
деревушке. Метелиус ничего не имел против подобного желания. Но законные
формальности требовали присутствия вдовы, а также было необходимо
посоветоваться с адвокатами. Юлия так торопилась исчезнуть, что предлагала
даже отказаться от своей законной доли наследства. Подобная поспешность
сильно интриговала молодого человека; как вдруг в один прекрасный день он, к
величайшему своему удивлению, нашел разрешение этой загадки.
Юлия никогда не была законной женой проконсула; она была просто куплена
вместе со своей дочерью лет двенадцать тому назад в одном из городов
Сицилии. Акт о покупке ее, вполне ясный и законный, был найден при разборе
бумаг покойного, и не было никаких следов позднейшего их освобождения.
Хорошенькая и ловкая рабыня, без всякого сомнения, сумела мало-помалу
добиться, чтобы ее выдавали за законную жену; последнее было еще потому не
особенно трудно, что Лициний отсутствовал в Риме продолжительное время, а по
возвращении в Рим ни у кого из его близких не было основания подозревать
действительность брака. Таким образом, Юлия вполне свободно могла выдавать
себя за матрону и пользоваться всеми привилегиями не принадлежащего ей
положения, рассчитывая, конечно, исчезнуть, как только будет открыто ее
настоящее положение. Внезапность смерти проконсула помешала привести этот
план в исполнение. Таким образом, обе женщины по наследству стали рабынями
Метелиуса.
Это открытие вызвало страшный скандал в Риме. Матроны, гордые тем, что
состояли в законном браке, не могли простить себе, что они принимали как
равную особу, которая была только ловкой служанкой, а патрицианки еще более
были возмущены, что открыли двери своих домов хитрой рабыне. Друзья,
родственники покойного стали умолять Ме-телиуса, чтобы он примерно наказал
мать и дочь и отомстил за нанесенное ими оскорбление достоинству римской
дамы. Так как они были рабыни, то их и следовало подвергнуть наказанию,
назначенному рабыням, т. е. унизительному телесному наказанию.
Метелиус вовсе не нуждался в подобных просьбах и поощрениях, чтобы
решиться приказать высечь розгами обеих женщин. Конечно, он разделял
горделивое мнение своей касты и понимал, что нужно наказать интриганок,
обманувших его семью, но прежде всего он хотел выместить свою личную злобу.
Юлия и Цесилия задели его самые святые чувства, нанесли ущерб его самым
дорогим интересам, распускали про него дурные сплетни, и вот теперь обе они
были в его полной власти, от него зависело подвергнуть их любому наказанию.
Наконец его душа могла вволю насладиться местью безжалостной и долгой,
сообразно гению расы, никогда не дававшей пощады слабым и побежденным.
Со дня открытия обмана обе женщины находились под строгим надзором и с
ужасным трепетом ожидали, чтобы господин решил их участь. Но Метелиус не
торопился и наслаждался тем, что рисовал в своем воображении планы самых
утонченных наказаний, которым он подвергнет Юлию и Цесилию.
Неоспоримо, что он велит обеих высечь плетью, тем более, что подобное
наказание доставит лично ему большое удовольствие. Он, как мы уже видели,
вообще любил наказывать женщин телесно, даже без всякого повода. Во сколько
же раз ему приятнее будет видеть, как будут сечь в его присутствии женщин,
так жестоко его оскорбивших? Метелиус особенно еще наслаждался тем, что
подобное жестокое удовольствие он будет иметь когда ему угодно и в каком
угодно количестве. Лишь бы только исполнители были искусны, а своих он
набирал с разбором, почему у него женщины и даже молодые девушки могли
подвергаться наказанию плетьми или розгами бесконечное число раз без всякого
вреда для их здоровья или опасности для их жизни. Он припомнил, что у его
родственника, такого же страстного любителя телесных наказаний, как и он,
была молодая девушка, которая в течение долгих лет, почти ежедневно, а
иногда и по несколько раз в день наказывалась розгами или плетью, и несмотря
на это она была вполне здорова и сильна. Вот почему патриций думал
подвергнуть двух новых своих рабынь такому же режиму.
Менее опытный господин, чем Метелиус, приказал бы своих жертв сразу же
наказать со страшной жестокостью и удовлетворил бы свою злость. Римлянин
хотел, наоборот, наслаждаться своею местью возможно долее. Ему не нужно
было, чтобы при наказании кровь лилась ручьем. Женщина, наказываемая без
излишней жестокости, но наказываемая возможно чаще, могла доставить ему
более сильное удовольствие. Прежде всего в последнем случае он испытывал бы
каждый раз варварское удовольствие наслаждаться ее позором, который ей
приходится испытывать при раздевании донага при нем. Юлия была еще очень
хороша, а Цесилия в полном расцвете своей юношеской красоты, и для них самым
ужасным позором будет то, что они будут обнажены в его присутствии, особенно
тяжко это будет для Цесилии, которая никогда не была на положении рабыни. Но
и мать ее уже привыкла, чтобы с ней обращались, как с законной супругой.
Метелиус заранее смаковал, как он будет любоваться множество раз ужасом
своих новых рабынь, их слезами, тем более, что они оттолкнули его с
презрением.
Наказывая их плетью, он мог причинить самые сильные и продолжительные
мучения. Действительно, чем чаще женщина подвергается наказанию плетью, тем
более она страдает от боли, и вскоре наказание становится для нее
положительно мучением. Одновременно кожа ее от частых наказаний делается
способной выносить все большее и большее число ударов, таким образом, с
каждым разом является возможность наказывать ее сильнее и продолжительнее.
Во всяком случае, плеть причиняет женщине такие жестокие страдания, что
более сильных не мог желать даже самый свирепый господин, а в отношении Юлии
и Цесилии плеть была особенно жестоким орудием наказания, ввиду особенной
нежности их кожи. Для наказания их Метелиус мог употреблять, начиная от
березовых розог, сравнительно детского орудия наказания, и кончая плетью из
коровьей кожи, причинявшей женщине особенно нестерпимые страдания. Для
начала он решил подвергнуть мать и дочь строгому и продолжительному
наказанию плетью, а затем сечь их каждый раз, как ему придет охота.
Через несколько дней для несчастных женщин начался новый режим
истязания их. Метелиус приказал приготовить все необходимое для наказания и
спокойно ждал появления двух своих жертв.
Мать и дочь вошли, ведомые или, вернее, влекомые двумя черными
невольниками, которые должны были подвергнуть женщин истязаниям по приказу
их господина. Цесилия плакала горючими слезами от страха наказания плетью и,
особенно, от предстоящего позора быть обнаженной. Юлия снаружи пыталась
казаться спокойной, хотя внутри испытывала ужас быть в полной зависимости от
флагелляторских капризов Метелиуса. К тому же, хотя и рабыня, она, благодаря
своей красоте, до сих пор умела подчинять себе своих господ и никогда не
была телесно наказана розгами отцом или матерью совсем маленькой девочкой.
Правда, последний раз за излишнее кокетство с сыном хозяина отец прежестоко
высек ее розгами, но ей было тогда двенадцать лет, и она совершенно забыла
теперь об этом неприятном событии. Она отлично знала, какие страшные мучения
испытывают наказываемые телесно женщины, так как сама приказывала нередко
наказывать провинившихся служанок, но наказывала их только розгами сама или
приказывала сечь женской прислуге. Она ни разу не наказывала женщин плетьми,
а также не только не поручала наказывать розгами мужчине, а даже держать
наказываемую мужчинам. Свою же дочь она никогда не секла. Зная хорошо
римлянина, она не сомневалась, что их обеих ожидает страшно жестокое
наказание плетьми.
В черных глазах патриция блеснул недобрый огонек, когда он увидел
молодую девушку всю в слезах, а мать дрожащей от страха. Руки его сжались в
кулаки, и был момент, когда он готов был броситься на Цесилию и начать ее
бить. Испуганная девушка была в эту Минуту как-то особенно хороша:
раскрасневшиеся от волнения щеки, блестящие от слез глаза, испуганные
движения еще более усиливали ее и без того дивную красоту. Однако Метелиус
сдержал себя, он не хотел выдать, что красота девушки произвела на него
впечатление. Как самая обыкновенная рабыня, она сделается игрушкой плети
палачей. Что касается Юлии, то она в глазах его была просто опасная
интриганка, заслуживающая самого беспощадного наказания плетьми. После
нескольких минут полного молчания Метелиус заговорил; голос его звучал
жестоко и с насмешкой: «Привет вам, целомудренная матрона и непорочная
девица. Вы не хотели меня иметь супругом. Я тебе, Цесилия, представляю мужа,
которого я тебе выбрал».
Он указал рукой на одного из негров, черного колосса с чисто животным
лицом, которое осклабилось в широкую улыбку и показало ряд белых зубов.
Молодая девушка бросилась к матери и спрятала свое лицо на ее груди,
отчаянно зарыдав.
— Ты, кажется, не особенно влюблена в него, — продолжал Метелиус, — и
не расположена быть к нему благосклонной, хотя он красивый мужчина. Сейчас
ты будешь к нему более любезной, после того, как он угостит твое тело
плетью.
Цесилия еще сильнее прижалась к своей матери, которая, рыдая, обняла
дочь, как бы желая ее защитить.
— Трогательная картина любви дочери, — сказал с насмешкой римлянин. —
Вы отлично подражали манерам римских дам, и подобно последним ты, Юлия,
должна научить свою дочь послушанию.
— Ты — господин, — отвечала женщина, подняв высоко голову, — вели бить,
если ты безжалостен, но не издевайся над нашим несчастьем.
— Шутка довольно удачная, — возразил, смеясь, Метелиус. — Две рабыни,
которые должны были бы на коленях умолять меня о прощении, начинают мне
проповедовать мораль. Клянусь Юпитером! Видно, что вас еще никогда не
наказывали.
— Пощади нас, всемогущий, — прошептала молодая девушка.
— Слушай, Цесилия, — продолжал молодой человек, — ты еще невинна, и я
никогда не простил бы себе, что выдал тебя замуж не вполне осведомленной.
Так как твоя мать не хочет помочь тебе своими советами, пусть она научит
примером.
— Что хочешь ты этим сказать? — спросила с испугом Юлия.
— Очень просто, моя красавица, сейчас я велю моим неграм сечь тебя
плетьми. Я тебе предоставляю выбор: или приказать Цесилии беспрекословно
слушаться меня или я велю тебя сечь при ней, чтобы она наглядно могла
убедиться в пользе послушания.
— О, это слишком гнусно, — вскричала в негодовании Юлия, — велеть сечь
меня мужчинам на глазах моей дочери! Это ужасно!
— Я теперь ясно вижу, что только одна твоя гордость мешает тебе оценить
всю мою умеренность. Только одна плеть в силах заставить женщину понимать.
Сейчас тебя мои рабы познакомят с ее ласками.
Тотчас же негры оттащили Цесилию от матери. Молодая девушка упала на
колени и закрыла лицо обеими руками. Когда Юлия почувствовала, как ее
схватили негры, то стала отчаянно сопротивляться и кричать.
— Не утомляй напрасно своего голоса, — сказал Метелиус, — он тебе
сейчас понадобится.
— Прикажешь, господин, наказывать ее хорошенько? — спросил один из
негров.
— Секите ее по крупу посильнее, но только чтобы кожа не была иссечена
до крови! Пускай она познакомится только с плетью.
— Будь спокоен, господин, я только что хорошо смазал хвосты плети
салом, чтобы они лучше хлестали тело.
Палачи растягивают и привязывают несчастную женщину на деревянной
кобыле. Теперь она вполне уже беззащитна. Один из негров поднял ее одежду и
обнажил тело до талии. Чувствуя, что ее окружают мужчины, Юлия ребяческим
жестом старается спрятать свое лицо, прижимая его к кобыле, как бы стараясь
скрыть свой позор.
Цесилия продолжает истерически рыдать.
Метелиус тоже подошел к кобыле и, тронув рукой круп Юлии, сказал: «У
тебя, действительно, прекрасный круп и славная кожа. Смотри, Цесилия, как и
тебя сейчас будут наказывать».
— Прости нас, господин, — пролепетала Цесилия, упав к ногам Метелиуса.
— Клянусь Юпитером, вы обе заслуживаете за ваш обман хороших плетей.
Начинайте, негры, наказывать и дайте ей понять, что у нее есть теперь
господин.
Тотчас же негры начали истязание. От первого же удара круп несчастной
женщины быстро поднимается, чтобы в ту же секунду опуститься, и отчаянный
крик одновременно вырывается из груди. Гибкие хвосты плети ложатся вдоль
всего тела женщины, обжигая своими жгучими ласками самые чувствительные
места. Крики наказываемой становятся резче и продолжительнее.
Теперь уже Юлия кричит почти безостановочно и с каждым новым ударом
плети все сильнее и сильнее. Благодаря своей тонкой коже, она испытывает
невыразимые страдания. Негры наказывают спокойно и медленно, ударяя каждый
раз по выбранному заранее месту, и после каждого удара на теле появляется
красная полоса. Плеть обжигает круп наказываемой и даже ложится на талию и
ляжки. Кровавые полосы все растут числом и видимо сближаются одна с другой.
Из утонченности жертва не была притянута к кобыле вполную, почему может
биться. Она извивается всем телом при каждом прикосновении ужасной плети.
Круп подпрыгивает скачками; когда плеть ударяет по нему, ягодицы сжимаются,
становятся более округленными, потом вдруг расплащиваются, как будто этим
движением наказываемая старается уменьшить свою боль.
Метелиус сел и спокойно смотрит, как вертится женщина и отчаянно
кричит. Он следит взглядом за движением мускулистых рук негров, и в глазах
его ясно просвечивает бешеная радость, особенно в те именно моменты, когда
плеть особенно удачно ложится на тело и вызывает наиболее отчаянный крик у
истязуемой. Круп сделался уже совсем красным, и после каждого нового удара
плети рубцы становятся все ярче и ярче.
Негры продолжают сечь женщину, не обращая ровно никакого внимания на ее
мольбы и стоны; но боль становится нестерпимой, и несчастная начинает
умолять простить своего господина. Ее нежные нервы не в силах более
переносить прикосновения плети, ей кажется, будто ее круп разрывают на
части, и истязание поражает решительно все ее мускулы. Она молит о пощаде в
промежутке между ударами плети. Когда ее крики становятся сильнее, а
подпрыгивание быстрее, негры громко смеются, а патриций холодно улыбается.
Он вполне наслаждается унижением и страданиями стонущей под ударами плети
женщины.
Метелиус наклоняется к Цесилии, продолжающей все еще рыдать у его ног:
«Посмотри, — говорит он, — что испытывает по моему приказу твоя мать и что
вскоре ожидает и тебя. Полюбуйся результатами наказания плетью».
Он хватает молодую девушку за руку и грубо поднимает ее. В то же время
оба негра глазами сговариваются и одновременно дают женщине с обеих сторон
два особенно жестоких удара, от которых на крупе появляются два страшных,
багровых рубца.
— Ах, ай, ай, — задыхаясь, кричит Юлия, — больно, ай, очень больно.
— Ты видишь, как хорошо пробирает плеть, она сделает чудеса на твоем
молодом теле, Цесилия!
— Избавь ее, — умоляет Юлия, — я готова лучше умереть под ударами
плети.
— Ну а я предпочитаю видеть, как твоя красавица Цесилия будет
подпрыгивать на кобыле под ударами плети.
Молодая девушка хочет снова закрыть руками свое лицо, чтобы не видеть
ужасного истязания своей матери, но ее господин схватывает ее руки и
заставляет смотреть до конца, как ее мать извивается под ударами плетей.
Негры продолжают сечь все с той же жестокостью.
Наконец Метелиус делает знак остановиться. Теперь очередь молодой
девушки подвергнуться позорному сечению.
— Не вели меня раздевать, пожалей мою молодость, — рыдая, умоляет
несчастная девушка.
— Разденьте ее совсем и привяжите к кобыле. Рабыня должна забыть
капризы знатной барышни, — произносит с иронией Метелиус.
— Мама, мама, помоги мне, спаси меня! — кричит обезумевшая молодая
девушка, когда негры стали ее раздевать и привязывать к кобыле.
— Прикажешь ли, господин, наказывать построже? — спрашивает один из
негров, когда совершенно обнаженная девушка была привязана.
— Так же, как наказывали ее мать, не до крови, но секите так, чтобы она
задыхалась от боли.
Услыхав эти слова и чувствуя, что сию секунду ее начнут сечь, Цесилия
силится как бы защитить свой круп, и ее мускулы от этого напрягаются, но ее
ляжки крепко привязаны, и весь круп отлично выдается для наказани. Ради
большей предосторожности негры привязали ее к кобыле еще за талию широким
ремнем, чтобы круп не мог вовсе вертеться.
Увидав, как оба негра, стоявшие по обеим сторонам тела, взяли в руки
плети, Цесилия начинает исступленно кричать:
— Не бейте меня, не секите, я буду послушна, совсем послушна!
— Господин, — умоляет привязанная Юлия, — пожалей это дитя, плети
причиняют страшную боль, это нестерпимая пытка.
Оба негра стоят с обеих сторон с поднятыми плетьми и ожидают только
знака римлянина.
— Я все сделаю, — продолжает просить Цесилия, — все, что хотите. Ах,
аа!
В это время один из негров наносит первый удар, на теле девушки
появляется длинный красный рубец. За этим первым ударом второй негр тотчас
наносит второй удар по тому же самому месту, отчего боль еще усиливается.
— Довольно, оо! Довольно! — вопит жертва. — Я не могу терпеть.
Простите, не буду, не буду, ай, ай, не могу, ах, аа, ай, ааа.
Но плети продолжают медленно стегать несчастную девушку, покрывая круп
ее все новыми и новыми красными рубцами и заставляя все ее тело судорожно
вздрагивать.
— Я не могу, я не могу, ой, ай! — кричит несчастная, — ой, ой, аа, ай,
аа!
Палачи начинают хохотать. Это настоящее наслаждение сечь такую нервную
девушку, которая от первых же ударов так сильно страдает. Когда обе плети
ложатся одновременно, то у девушки вырывается особенно продолжительный вопль
от нестерпимой боли.
— Отлично, продолжайте ее так пороть, и с расстановкой, чтобы она
побольше страдала! — говорит Метелиус.
Плети свистят в воздухе и с сухим ударом ложатся на молодое тело,
которое корчится от страшной боли. Круп девушки остается неподвижным, так
как талия и ноги крепко притянуты к кобыле, но все мускулы находятся в
сильном напряжении, а оба полушария крупа только дрожат под жгучими ласками
плетей.
Цесилия все время сильно кричит, изредко произнося отрывистые слова.
Временами крики переходят в непрерывный стон. Весь ее круп уже иссечен
красными рубцами, и когда плети ложатся по пораженным частям кожи, то
вызывают у несчастной отчаянный вопль.
— Порите круп, — приказывает господин, — а также ляжки, чтобы она
знала, как наказывают капризных женщин.
Крики жертвы становятся еще более отчаянными, раздирающими, она
поднимает свою голову, и ее обезумевшие глаза, искривившийся рот лучше всего
говорят о нестерпимом мучении, которое она переносит. Плети стегают
решительно по всем, даже самым чувствительным местам. Негры, видимо, секут с
особым наслаждением. Они не сразу отнимают, после удара, от тела плети, а
выдерживают несколько секунд, чтобы кожаные хвосты, прижимаясь к пораженным
местам кожи, причиняли более сильную боль. Затем они хлещут также по
внутренним частям ляжек, где, как известно, кожа особенно чувствительна.
Каждый из них направляет удары плети, начиная от колен, и, медленно,
постепенно поднимаясь, доходит до крупа девушки, где обе страшные плети, по
молчаливому уговору палачей, ложатся на круп одновременно с более ускоренным
темпом, который выдерживается ими все время, пока они секут круп и
спускаются к ляжкам, откуда до колен опять начинают сечь враздробь и более
медленно.
Римлянин, видимо, с сладострастием следит за истязанием, которое
производится по его приказу. Все тут должно доставлять ему наслаждение.
Девушка обнажена, ее круп сделался красным, тело дрожит под ударами плетей —
все это действует возбуждающим образом на его чувства, и это видно по блеску
его глаз. Но кроме того, он удовлетворяет свою месть. Отказ девушки выйти
замуж за него задел его гордость, и он в восторге, что подвергает мучениям
неосторожную девушку; он ее неограниченный повелитель и только от него
одного зависит, прекратить или продолжать жестокое наказание.
Цесилия теперь безостановочно вопит, боль от ударов плетьми так велика,
что она уже не в состоянии произносить, как вначале, слова мольбы о
прощении. Теперь она чувствует только, как внутренний жар проникает во все
части ее тела и все растет, и растет. Каждую секунду ей кажется, что она
не в силах будет дольше переносить такие мучения, и, мгновение спустя, новый
удар плети вызывает опять приступ страшной боли и заставляет все ее тело
конвульсивно содрогнуться.
Ее мать в безумном ужасе плачет и умоляет. Крики корчащейся под
ударами плетей дочери вырывают у нее жалобные стоны. Она молит господина,
просит сжалиться палачей, умоляет, чтобы ее снова наказывали плетьми с какой
угодно жестокостью, но чтобы пощадили Цесилию. Негры даже не слушают ее
причитаний, так же как и криков жертвы. Плеть для того и назначена, чтобы
гулять по спинам женщин. Они секут спокойно, видимо наслаждаясь производимым
ими истязанием. Что касается до Метелиуса, то крики и слезы несчастных
только усиливают наслаждение, испытываемое им при виде наказания их.
Молодую девушку все еще секут. Теперь плети опять ложатся на дрожащий
круп девушки. Кожа стала менее красной и в состоянии без вреда принять еще
новое число ударов. Но чувствительность не уменьшилась, и бедную девушку,
напротив, ждут еще большие страдания.
Наконец Метелиус приказывает прекратить наказание девушки и велит
отвязать ее и унести негру, которого он ей назначил в мужья. Юлия, все еще
привязанная к деревянной кобыле, не может удержаться, чтобы не обругать
гнусного господина, когда видит, как негр, с горящими от сладострастия
глазами, уносит ее истерзанную дочь, чтобы совершить над ней еще более
ужасное насилие. Патриций, услыхав брань, хватает плеть у негра и начинает
полосовать тело несчастной Юлии. В припадке бешенства он с остервенением
сечет ее. Вскоре круп и ляжки Юлии снова покрываются темно-красными рубцами,
и во многих местах выступает кровь. Наконец он бросает плеть и велит негру
отвязать женщину и увести ее.
Метелиус взял себе в наложницы одну из доставшихся ему в наследство
рабынь по имени Калиста, которая за последнее время пользовалась его
особенным фавором. Это была брюнетка с большими черными глазами. От природы
она была очень страстная, но страшно ленивая. Когда Юлия пользовалась
правами супруги Лициния, то Калиста была ее горничной. Хотя, как мы уже выше
сказали, Юлия Помпония не была любительницей жестоких наказаний, но Калисту
она неоднократно наказывала очень строго розгами за лень, а раз, когда она
застала ее на коленях Лициния, то уговорила Лициния велеть наказать ее
плетьми и поручить наказывать двум неграм. Но когда Калисту привели
наказывать, то она все-таки смягчилась, отослала негров, велела позвать для
наказания женщин, а также убрать плети и принести несколько пучков длинных и
толстых березовых розог. Правда, из страха потерять любовь Лициния и желая
отучить Калисту раз и навсегда от всяких любовных видов на Лициния, Помпония
проявила обыкновенно не свойственную ей жестокость. Когда Калиста была
раздета и привязана к скамейке, Юлия велела сечь ее розгами с двух сторон
одновременно и, кроме того, мочить розги в уксусе. Два раза Калиста от
потери крови и боли теряла сознание, и каждый раз Юлия приказывала
прекратить сечение и привести Калисту в сознание, но оба раза как только она
немного оправлялась, ее снова, по приказу Юлии, растягивали на скамейке и
продолжали беспощадно сечь розгами. Наконец, когда Калиста потеряла сознание
в третий раз, Юлия после того, как ее привели в сознание и опять собирались
растянуть на скамейке, смягчилась и простила ее. Помпония достигла цели.
После такого жестокого наказания, когда ее отвязали от скамейки, она не
могла стоять, и ее снесли на плаще в ее комнату, где она провалялась три
дня, лежа все время на животе. Больше она не искала любви Лициния и стала
очень усердно исполнять обязанности горничной Цесилии. Молодая же девушка в
течение двух лет велела наказать розгами Калисту всего три раза, каждый раз
по настоянию матери. Наказание розгами производилось в присутствии Цесилии,
но она, под страхом самой быть наказанной розгами, не смела намного
уменьшить число ударов розог, назначенных матерью. Во всяком случае, Калисту
наказывали эти три раза так слабо, как не наказывали даже патриции своих
провинившихся дочерей. Однако понятно, с какой радостью Калиста увидела, что
ее бывшие госпожи попали в разряд простых рабынь, к тому же пользующихся
нерасположением господина. Вот почему Калиста не упускала ни одного удобного
случая восстановить Метелиуса против Юлии и Цесилии, пользуясь для этого
своим влиянием, а также влиянием на него Фаоса.
Отдав обеих женщин, чтобы их унизить, во власть своих черных рабов,
Метелиус и сам удостаивал их благосклонности. Хотя и чувственно, но он
сильно любил Цесилию. Если место любви заменило чувство злобы, то все-таки
физические прелести Цесилии по-прежнему возбуждали сладострастие у
Метелиуса. Калиста была слишком хитра, чтобы открыто бороться с этим
чувством, но она внушила молодому человеку мысль подвергать несчастных
женщин телесному наказанию перед тем, как удостоить ту или другую своей
благосклонности. Метелиус принял этот совет с удовольствием, так как он
потворствовал его страсти к флагелляции. Теперь Цесилия и Юлия знали, что
каждый раз, как та или другая будут приглашены Метелиусом для исполнения
супружеских обязанностей, они перед этим будут неизбежно подвергнуты
телесному наказанию, часто очень жестокому.
Жизнь бедных женщин стала настоящим адом. Метелиус велел назначать их
на самые унизительные работы — прислуживать рабам и рабыням, главным образом
кухаркам, а также убирать комнаты рабынь. Обеим женщинам постоянно
приходилось исполнять отвратительные и нечистоплотные работы, одним словом —
быть прислугой слуг господина. Вопреки существовавшему обычаю, по которому
рабы никогда не имели права наказывать телесно других рабов, патриций
дозволил своим рабам и рабыням, которым обе женщины прислуживали или под
наблюдением которых исполняли работы, наказывать их розгами за леность,
дерзость или непослушание, сохранив за собою только право наказания их
плетьми. Но и права наказания розгами по своему усмотрению было слишком
достаточно. Под самым ничтожным предлогом, а иногда даже без всякого
основания несчастных женщин секли розгами по голому телу. Причем немедленно
после наказания они должны были продолжать работать без малейшего ропота под
угрозой жалобы господину на их леность и неизбежного тогда за это жестокого
наказания плетьми. Калиста особенно злоупотребляла правом наказывать их; она
разыгрывала роль дамы, приказывала матери и дочери одевать ее в присутствии
своих подруг-рабынь, насмешливо улыбавшихся. Пучки розог из толстых, длинных
и свежих березовых прутьев постоянно лежали у нее в комнате, и под
каким-нибудь предлогом она приказывала рабыням обнажать мать или дочь,
держать их, и сама собственноручно жестоко наказывала розгами. Одной из
работ, которой особенно страшились несчастные женщины, было верчение
мельничного колеса для приготовления муки, необходимой для домашнего
употребления. Господин велел назначать их на эту работу, и ежедневно утром
их приводили к тяжелой машине. Перед тем как поставить их вертеть колесо,
надсмотрщик обнажал им спину и круп, привязав платье. Затем при малейшем
замедлении с их стороны работы он хлестал по обнаженному телу бичом. Часто
даже он хлестал без всякого повода, чтобы полюбоваться красными полосами на
теле, подпрыгиваниями и криками женщин от боли. Несмотря на подобное
унижение, они должны были продолжать вертеть колесо из страха подвергнуться
за непослушание жестокому наказанию плетьми.
Но самым тяжелым моментом, которого новые рабыни всегда ожидали с
трепетом, был вечер, когда все работы оканчивались и вся прислуга собиралась
вместе. Тогда нередко некоторые из мужчин делали попытки совершить над
обеими женщинами гнусное насилие. Другие рабыни обыкновенно хохотали или
помогали держать несчастных жертв, вырывавшихся из грубых объятий или
защищавшихся от ударов. Иногда дело только этим и кончалось, но чаще,
особенно когда при таких сценах присутствовала Калиста, мужчины хотели
добиться, чтобы мать и дочь исполнили их фантазию. Конечно, обе отказывались
подчиниться, и тогда Калиста шла жаловаться Метелиусу на мнимое непослушание
со стороны новых рабынь. Ответ не заставлял себя ждать и всегда был
неизменно один и тот же: «Выпори их обеих хорошенько плетьми и заставь
слушаться». Когда Калиста возвращалась и сообщала о распоряжении господина,
то рабы и рабыни громко выражали свой восторг; рабские души от природы были
так низки, что могли наслаждаться мучениями своих же товарищей по несчастью.
Все наперегонки торопились принести две деревянные кобылы, поспешно
раздевали женщин и привязывали. Затем начиналась оргия истязания их. В таких
случаях всегда наказывали не розгами, а страшными плетьми, причем секли
мужчины. Под ударами плетей вскоре тела наказываемых женщин покрывались
красными полосами. Женщины окружали наказываемых и, улыбаясь, подбивали
наказывающих мужчин сечь сильнее, а крики истязуемых вызывали у них смех.
Наказание производилось без соблюдения всякой стыдливости, в присутствии
мужчин и женщин, как самая натуральная и обыкновенная вещь, причем секли с
удивительной жестокостью. Молодая девушка всегда особенно сильно кричала, но
и Юлия, хотя и более выносливая, не могла удержаться от стонов. Число ударов
не считалось. Наказывали не только беспощадно, но страшно долго, так как
знали, что господин одобрит всякое истязание, лишь бы кожа не была
повреждена. В особенности для Цесилии были тяжелы и мучительны подобные
истязания. Благодаря нежности своей кожи, она испытывала страшную боль и не
могла удержаться, чтобы не кричать. Исступленные же ее крики и стоны
доставляли особенное наслаждение мучителям, и они всегда наказывали ее
сильнее и дольше матери ее. После наказания мать обыкновенно, забыв
собственные страдания, должна была до самой поздней ночи омывать и лечить
иссеченное тело своей бедной дочери.
Друзья Метелиуса, конечно, отлично знали горькую участь этих двух
женщин, но никто не жалел их; Закон давал господину самую неограниченную
власть над рабом, и в его власти было наказывать раба по своему усмотрению.
Раз в руках господина была жизнь этих двух женщин, то, очевидно, он имел
полное право подвергать их каким угодно наказаниям, и никто не мог помешать
ему в этом. Напротив, все были очень довольны, что Метелиус подвергает двух
искательниц приключений и интриганок таким унизительным и жестоким
наказаниям. Римские матроны и барышни патрицианки никогда не могли им
простить, что они обманом вошли в их среду; Строгость Метелиуса привлекла
ему симпатии, и его политическое положение возросло, когда узнали о его
обращении с обеими женщинами. Все сожалели, что поверили сплетням,
распускавшимся про него Юлией и Цесилией, и, чтобы заставить его забыть это,
сами советовали приказывать почаще и построже сечь обеих женщин.
Римлянин, как мы уже видели, вовсе не нуждался в таких поощрениях. Он
всегда от души смеялся, слушая рассказы Калисты о жестоких и продолжительных
наказаниях розгами, которым она подвергает этих несчастных женщин. Не говоря
уже о том, что чрезвычайно часто и сам приказывал жестоко сечь Юлию и
Цесилию в своем присутствии. В последнее время он велел наказывать их особой
длинной плетью. Наказания такой плетью боялись самые отчаянные мужчины. В
первый раз, когда несчастные узнали, что их ожидает такое наказание, обе
стали безумно кричать и умолять Метелиуса. Они имели понятие о той боли,
которую приходится испытывать при обыкновенных наказаниях розгами или
ременной плетью, даже очень строгой, но они знали, что страдания от длинной
плети в несколько раз мучительнее.
Этот инструмент употреблялся для наказания азиатскими царьками, и
римские чиновники заимствовали его от них. Длинная плеть была изобретена
специально для наказания рабов за наиболее страшные проступки. Она состояла
из толстой рукоятки с одним хвостом, длиною в шесть или семь футов, из полос
коровьей кожи, склеенных так, чтобы получилась лента толщиною в палец.
Предварительно такая лента делалась очень мягкой, благодаря этому она при
ударе плотно прилегала к коже, а ее чрезвычайная гибкость даже
препятствовала поранению тела при наказании. Длинная плеть причиняла
наказываемой женщине невероятные страдания, благодаря своей длине и толщине.
Хвост охватывал все тело, и после удара получалось впечатление, как от
ужасного и продолжительного ожога; испытываемая боль была несравненно
сильнее, чем от удара обыкновенной плетью. После нескольких ударов такою
плетью тело наказываемой становилось столь чувствительным, что прикосновение
к коже пальцем вызывало страшную боль. Несмотря на это, если экзекуторы были
опытные, то кровь не появлялась даже после очень значительного числа ударов,
хотя наказываемая испытывала адские мучения.
Обеим женщинам не удалось упросить Метелиуса избавить их от подобного
жестокого истязания. Напротив, он, по совету Калисты, согласился усилить и
без того страшно жестокое истязание обжиганием кожи перед наказанием длинной
плетью и поркой на деревянной кобыле веревочной плетью погонщиков.
Для наказания длинной плетью обеих женщин совершенно раздели и в
стоячем положении, со связанными и поднятыми вверх руками, привязали к
веревке, спускавшейся с потолка, а ноги их были также связаны и притянуты к
полу. Таким образом тело было доступно для плети со всех сторон, и от пяток
до шеи не было места, по которому палач не мог бы сечь.
Но перед этим их подвергли прижиганию раскаленным железом. По очереди к
обеим женщинам подходит Калиста и, взяв раскаленный железный прут, начинает
им водить по коже, начиная с грудей. Потом негры поворачивают женщин, и она
водит таким же прутом по ягодицам, которые спазматически сжимаются и
открываются от прикосновения прута. Калиста постоянно меняет пруты, чтобы
они были хорошо накалены, водит она по телу слегка, кожа, остается
нетронутой, обжигается только наружная поверхность. Но дикие крики и
конвульсивные движения несчастных женщин лучше всего говорят, какие
нестерпимые мучения им приходится испытывать.
Наконец прижигание кончено, и, по знаку Метелиуса, обеих женщин
начинают сечь длинной плетью. Боль так сильна, что захватывает дух у
наказываемых, и секунду они молчат и затем испускают дикий, нечеловеческий
крик, одновременно тела их начинают корчиться в конвульсиях.
Крики утихают, как только плеть отнимается от тела, чтобы с новым
ударом раздасться еще сильнее. Истязуемые женщины отчаянно бьются, как бы
желая избавиться от объятий плети. Они кричат с безумными глазами и пеной во
рту.
Цесилия откинулась назад и издает жалобные, дикие вопли. Страдание
вдвое сильнее оттого, что плеть ложится по обожженным местам.
Метелиус с горящими глазами следит за истязанием. Наконец, по его
приказанию, обеих женщин отвязывают и дают несколько минут отдохнуть.
Несчастные, все исполосованные рубцами, катаются по полу от боли. В это
время негры приносят две деревянные кобылы. По знаку хозяина обеих женщин
привязывают на кобылах и по только что иссеченному телу начинают сечь
веревочной плетью погонщиков. Женщины кричат от страшной боли. Еще несколько ударов и кровь польется, но господин желает сохранить их для новых истязаний и приказывает прекратить наказание и отнести женщин в их комнату.
Мы не будем перечислять всех последующих истязаний, которым Метелиус
подвергал обеих женщин. Его звезда на политическом небосклоне блистала все ярче и ярче. Он был выбран на очень важную должность. В восторге от своей победы, он подверг Юлию и Цесилию ужасному наказанию плетьми, — причем в этот раз разрешил сечь до крови. Калиста же добилась права наказывать их не только розгами, но и плетью.

Смотрите еще:

  • Закон от 271192 4015 Закон об организации страхового дела Глава II. Договор страхования (исключена) Глава III. Обеспечение финансовой устойчивости и платежеспособности страховщиков Страхование может осуществляться в добровольной и обязательной формах. 3. […]
  • Заявление об обжаловании бездействий Заявление об оспаривании действий С 15 сентября 2015 года подраздел III ГПК РФ утратил силу, вступил в силу Кодекс административного судопроизводства РФ. С этого времени жалобы на действия (бездействия) должностных лиц необходимо […]
  • Калькулятор расчета налога на имущество в 2018 году для физических лиц Калькулятор налога на имущество организаций Как рассчитать налог на имущество организаций Форма расчета по авансовым платежам изменилась. Начиная с отчетности за первое полугодие 2017, расчет налога на имущество организаций […]
  • 1825 год кто правил в россии История России — 1825—1855 гг. Для Николая I идеал государственного устройства — отлаженный механизм армии с ее четко регламентированной уставами жизнью. Именно поэтому при Николае I проводится систематизация российских законов и […]
  • Закон об охране материнства и детства Закон об охране материнства и детства В ч.2 ст.7 Конституции РФ [1] закреплено, что «в Российской Федерации … обеспечивается государственная поддержка семьи, материнства, отцовства и детства. » Пункт 1 ст.38 Конституции РФ провозглашает, […]
  • Сумма налогов нарастающим итогом Как верно заполнить декларацию по налогу на прибыль нарастающим итогом? Отправить на почту Нарастающим итогом налог на прибыль требуют считать Налоговый кодекс и Порядок заполнения налоговой декларации. Проясним, что означает нарастающий […]
  • Историческо наследство Историческое наследство Варшавы - Треблинка Программа тура 1 день. 5:00. Выезд из Калининграда от Южного ж/д вокзала. Прохождение границы. Транзит по территории Польши с санитарными остановками. Прибытие в Варшаву. Обед […]
  • Налог на имущество с 2018г Налог на имущество 2018 Актуально на: 6 декабря 2017 г. Налог на имущество организаций является региональным налогом (ст. 14 НК РФ). Он устанавливается гл. 30 НК РФ и законами субъектов РФ и с момента введения является обязательным к […]